XVII. Роковое открытие
Лука Филиппович заспался. Уже давно майское солнце било лучами в окна его опочивальни, уже давно боярыня Анна Григорьевна успела подняться в постели, помолиться Богу и испить сбитню, уже несколько раз седая голова холопа Семена просовывалась в дверь -- не проснулся ли, дескать, боярин -- а Лука Филиппович все продолжал лежать, свернувшись калачиком, и сладко похрапывал.
Холоп Семен начинал уже не на шутку тревожиться таким отступлением своего господина от обычного порядка, наконец из боярской спальни послышалось желанное:
-- Семенушка! Эх, заспался я сегодня! -- говорил Стрешнев, позевывая и крестя рот. -- Дивное дело! Никогда такого не бывало... А и сон же я сегодня чудной видел. Понимаешь, будто жена моя ведьма... с хвостом, это, и с ноготками железными, ха-ха! Все оттого, должно, что на новых местах спать приходится. А на самом деле я не больно по Москве скучаю, куда меньше, чем думал. Углич -- град хороший, тихий. Не хуже нам туг жить будет, чем в Москве... Так ли говорю, Семен? Чтой-то ты сегодня угрюмишься?
Между боярином и холопом существовали почти приятельские отношения. И холоп, и боярин равно любили делиться своими думами друг с другом.
Что Семен был сегодня не в духе, это было заметно и по сумрачному выражению лица его, и по молчаливости, с какою он помогал господину одеваться. В ответ на вопрос Луки Филипповича махнул рукой и ворчливо ответил:
-- С чего и веселым-то быть? Куда ни глянешь -- грехи одни.
-- Все мы в грехах, что говорить!
А особливо то за сердце берет, что ходит грех под личиной праведной. Намедни тут я слыхал... Али, может, тебе, боярин, холопа слушать не любо?
-- Послушаем, послушаем. Рассказывай!
-- Намедни тут я слышал, -- продолжал Семен, смахивая пушинки, приставшие к одежде, которую сейчас надлежало подать боярину, -- такую побывальщину. Жил-был не то купец богатый, а, верней, боярин один, старый уж... Ну, и приглянись ему одна девица красная, сирота круглая. Он не долго раздумывал и взял ее за себя. Живут, это, они -- муж старый с женой молодой -- год-другой припеваючи. Она его ласкает-милует, он на нее не надышится. А был у него холоп старый, верный. Ну, кое-что и заприметил он за молодой боярынькой. И вот, так же, как словно и мы с тобой теперь, завел он беседу да и выложил все: так и так, мол, женка твоя балуется. Только ты из дому либо спать завалишься -- глядь, идет к ней молодчик черноусый. Боярин, вестимо, сперва на дыбы, чуть холопа не побил, а тот и говорит: "верь -- не верь, а только я тебе их вместе, коли хочешь, покажу".
Семен неожиданно примолк. Лука Филиппович, с лица которого давно сбежало веселое выражение, тяжело дышал.
-- Ну, а потом? -- угрюмо спросил он.
-- Вестимо, холопья правда вышла: накрыли молодую жену с полюбовником. Вот такие дела бывают на свете. С чего тут веселым быть? Везде грех один. Сбитенек сюда подать прикажешь?
-- Постой! Скажи ты мне вот что, -- медленно молвил Лука Филиппович, -- неспроста ты мне эту побывалыцинку рассказал?
Семен вдруг побледнел и кинулся в ноги боярину.
Хоть серчай на меня, хоть нет -- балуется боярыня Анна Григорьевна! -- Сказал он.
-- С кем? -- упавшим голосом спросил Лука Филиппович.
-- С Тихоном Степановичем. Сдается мне, для того он теперь и в Углич прибыл, чтоб с нею не расстаться.
Стрешнев схватился руками за голову и несколько минут простоял так; потом прошелся по спальне.
-- Может, тебе показалось?
Семен отрицательно покачал головой.
-- Давно я начал примечать, что неладное что-то завелось. Больно часто стал Тихон Степанович подле усадьбы похаживать и все в ту пору, когда ты либо почиваешь, либо тебя дома нет. И потом эта Марфа...
-- Какая Марфа?
-- Когда?
-- Вчера. Сам своими ушами слышал, как Анна Григорьевна наказывала ей: "Скажи Тихону, чтоб, завтря в послеобеденную пору пришел, знаешь, туда, к огороду... Ждать буду... Скажи, тоскуется мне страсть, что он вчера и сегодня не был"
-- Семен! Да знаешь ли ты, знаешь ли ты, -- задыхаясь крикнул боярин, тряся холопа за плечи, -- что ты меня в гроб укладываешь?
Тот беспомощно развел руками.
-- Видит Бог, боярин, не хотел тебя я огорчать -- затаю, дескать, про себя, а только не смог я... Потому сердце в груди повернулось, как подумал я, что они за твоей спиной будут целоваться-миловаться и над тобой посмеиваться.
-- Я тебя не виню -- ты правду сказал... -- заговорил Лука Филиппович, зашагав по спальне. -- спасибо тебе... Ох! Спасибо! Послушай, ты, может, ослышался?
Он рад был ухватиться и за соломинку.
-- Нет, боярин.
-- Я знаю, ты изрядно туг на уши... Ты ослышался, ослышался! Быть этого не может!
-- Да нет же... Гм... Не знаю, может, конечно... -- бормотал Семен.
-- Ага! И сам говоришь! То-то! Не может быть, чтоб Аннушка... Ах, Боже мой, Боже!
Бедный Лука Филиппович просто терял голову.
-- Ты зря не убивайся, боярин. Может, я и впрямь ослышался. Вот обождем до после обеда: не увидим их на огороде, ну, стало быть, и горевать нечего...
-- Да, да!.. Конечно... Да и не увидим наверно... Обождем, обождем... Пойти сбитенька испить...
И Стрешнев поспешно вышел из спальни. Он старался пересилить себя, старался заглушить призрачной надеждой того червяка, который грыз ему сердце.
Жена встретила его поцелуем. Он ответил ей тем же и заглянул в глаза. Красивые глазки Анны Григорьевны казались такими детски-веселыми, светлыми, что старый муж невольно подумал:
"Да неужли же лгут эти глаза голубиные?"
Как будто часть бремени спала с его плеч. Во весь день, до самого обеда, он ни на шаг не отходил от жены. Он старался быть веселым и достиг этого: жена то и дело заливалась серебристым смехом в ответ на его шутки.
Едва кончился обед, он заторопился "на боковую".
-- Спал, спал сегодня, а все спать хочется... Сосну сейчас страсть как! А ты, хозяюшка, не приляжешь? -- сказал он, поднявшись из-за стола.
-- Может быть, немного погодя. Работку кое-какую докончить хочется.
-- Ну, работай, работай с Богом! -- промолвил старик и вышел, тяжело вздохнув: подозрения опять усилились.
Конечно, придя в опочивальню, он только на случай прихода жены прилег на постель -- до сна ль ему было? Он лежал в тяжелом раздумье, когда услышал легкие шаги жены.
Боярин притворился спящим. Анна Григорьевна наклонилась над ним, поцеловала его в лоб.
"Милая! Пришла отдохнуть... Стало быть, все неправда", -- радостно пронеслось в его в голове.
Но через мгновение скрип двери, отворенной уходившей из опочивальни боярыни, даказал ему, что он ошибся. Лука Филиппович готов был броситься следом за женою; чего бы он не дал, чтобы она вернулась! Но она не вернулась. Вместо нее пришел Семен.
-- Пойдем, боярин.
-- Она... за работой?
-- Она ушла из дому, пошла к огороду.
Огоньки сверкнули в глазах старого боярина. Лицо его словно окаменело.
-- Возьми веревок... да кликни Прошку... -- прибавил он.
Через несколько минут Лука Филиппович, в сопровождении Семена, несшего пук веревок, и силача-холопа Прошки, почему-то прихватившего заступ, сторонкой пробирался в дальнюю часть огорода.