13
В тесной келье Крынецкого Иоанна-Богословского монастыря, что приютился в двадцати верстах от Пскова, тихо звучала неторопливая, "порядная" речь. Несколько лампадок теплилось перед киотом; мелькали красные, синие и зеленые огоньки; перебегали их отсветы на лица беседовавших.
У оконца, за простым некрашенным столом, сидел, склонив голову на руку, старый монах, с длинной седой остроконечной бородой. Небольшие умные глаза пристально смотрели на молодого гостя одетого в простую суконную однорядку коричневого цвета.
-- Ты нонче, Воин, и платье стал носить русское, -- говорил монах, -- аль уж больше к иноземным обычаям сердце не лежит? Я рад: давно ль ты другой одежи, окромя кунтушей польских, и за одежу не считал, а на свои свычаи -- обычаи косился? Я говорю, рад. Вы -- люди молодые; вам и Русь-матушку строить. Строй, Воинушко; благословение отца с тобою.
Он смахнул с ресницы нежеланную слезу и дрожащим голосом продолжал брюзжать, как брюзжал всю жизнь, когда еще был Афанасием Лаврентьевичем Ординым-Нащокиным:
-- Был я, сынок в почете. Строил Русь и я. Ноне время мое прошло. Со старца Антония что взять? А допреж того хорош был и я, как государь-царь меня боярством да порецкой {Порецкая волость -- в Смоленской губернии.} волостью богатой пожаловал. После стал не надобен. Всеми я стал возненавижеи, да и государево дело... да и государю тоже не надобен...
Падение Ордина-Нащокина подкралось незаметно. Поездка его в Курляндию в 1669 году, обставленная такою пышностью, была его последнею посольскою службой. Царю надоели постоянные жалобы боярина, постоянные обиды и ссоры с людьми, близкими ко двору, наскучил и властный характер Афанасия Лаврентьевича.
Выдвигалось немало других людей, которые казались более приятными Алексею Михайловичу.
Предлогом к разрыву послужил вопрос о союзе Польши с Россиею, -- излюбленная задача всей жизни Ордина-Нащокина. Религиозное чувство царя возмущалось при мысли отдать Польше Киев, эту святыню древней Руси. А Ордин-Нащокин смотрел на Киев, как на порубежный город и только. Заметив охлаждение царя, боярин затянул свою вечную песенку об отставке. Царь на этот раз не перечил: у него на примете уже был Артамон Сергеевич Матвеев, дядя его невесты Натальи Кирилловны Нарышкиной.
В январе Ордин-Нащокин присутствовал на свадьбе царской в числе бояр, бывших "за государем", а в феврале начальником посольского приказа уже подписывался Матвеев.
Не стерпело гордое сердце пренебрежения, а еще больше не стерпело бездеятельности; устала душа от вечных пересудов, борьбы и вражды с окружающими; Ордин-Нащокин ушел в монастырь.
С глубоким сожалением смотрел Воин на отца. Ему было обидно, что этот высокий ум тратил силы на вечное завистливое брюзжание. Он помнил другие речи отца о торжестве справедливости, когда крестьяне перестанут быть рабами, когда власть имущие научатся хорошо обращаться с теми, кто от них в зависимости; помнил, как загорались глаза отца, когда он говорил о будущем России, об ее просвещении, о флоте и промыслах, об ее высоком значении в ряде других держав.
Теперь голос монаха звучал тихо, жалобно, дрожа несказанной душевной болью:
-- Сын мой Воин, обнищал я духом... А тут еще проведал про кончину Тани. Ведомо и тебе, и мне, Воин, -- погубило ее мракобесие, суеверие проклятое. И решил я уйти от мира, и ушел... А здесь ныне, думаешь, мне не хватает работы? Завсегда можно работу найти, -- и в большом, и в малом. Погляди на пчелку: на что не велика, а мудрую работу творит. И я, по малым силам своим, здесь тружусь: богаделенку выстроил, монахов учу, как за больными и сирыми ходить... А ты привез мне денег, Воин? Что пропадал?
-- Земли, какие ты мне повелел, батюшка, я продал; в вотчине торопецкой оставил все, как было. Немного там жихарей после того мракобесия сатанинского, а все же кто остался, за соху взялся. Не глядели бы мои глаза после Тани на эту вотчину! Ноне на Москву собрался, благословиться приехал.
-- Благослови тебя господь. А девушку ту, что за Таней ходила, сиротинку Аленушку, куда подевал?
-- В вотчине она, батюшка. Присватался к ней парень молодой, пригожий, Васькой Кудрявичем прозывается. Тоже был из этих огнекрещенцев; ноне в разум вошел. Не ведаю, как и быть.
-- А люб Алене-то?
-- Люб, батюшка. Сиротинке что? -- Кто приголубит, -- тот и люб, да и парень, думается, не плох.
-- Справь свадьбу, Воин, на порядках справь; смотри, приданным девушку не обидь, сирот жалеть надобно, да и Танюшку нашу она крепко любила. За теткой приглядывай; чай, стара стала... поглупела вовсе...
Прозвучал первый удар колокола. Старец Антоний встал.
-- Прости, сын; к вечерне ударили; благослови тебя бог на все доброе, благослови все пути твои. Рад я, что ты будто и Русь полюбил, на Москву собрался ехать. Что ж, послужи!
На минуту в глазах монаха вспыхнул прежний лукаво-насмешливый огонек.
-- А на Москве что? Голицын князь, поди, в чести? Ладит ли он с Артамошей? {Артамоном Сергеевичем Матвеевым.} Поди, скоро всю Русь засадят за иноземную указку? Голицынские да Трубецкого князя ксендзы станут наших ребят наставлять? Трубецкой-то Юрий не в деда, не в деда... Тот справедлив был, этот криводушен. Не даром в Малой России, как услали его туда воеводою, не взлюбили его хохлачи.
Колокол гудел. Глаза Ордина-Нащокина потухли. Он встал и истово перекрестился.
-- Пора итти в церковь... Прости, сынок... Свидимся ли когда? Годы мои немалые... К свету иди, Воин. Да погоди: не горазд возлюби вино. Погибель от него, коли кто много его любит. Знаю я, как ты в вотчине заливал тоску... Нечего тебе в вотчинах делать, живи на Москве. Спробуй моей дорогой итти, как я тебя допреж того учил, не шатайся умом: большого узла не разрубишь, -- малый распутай, гордыню смири. Воин -- имя у тебя чудесное, много говорит душе. Воинствующий будь, борись до последнего часу за правду и промысел, и сам в промысле не отставай. Разгони мрак в родной земле.
Воин опустился на колени.
-- Благослови, батюшка, скрепить сердце, по правде жить...
-- Благослови бог... Ты был в чужих землях, многое видел, что нам не достает. Сей мудро, тихо живи... Не возносись гордынею... Выше себя не прыгнешь... Гляди, как хорошо на свете...
Старец Антоний стоял на пороге кельи и показывал рукою на тихие воды небольшого озера, блестевшие невдалеке, среди зеленых берегов подросшей отавы.
Осень уже успела тронуть золотом березы на берегу; осины стояли совсем алые. Сквозь золотые кружева поредевшей листвы виднелись черные фигуры монахов, длинною вереницею шедших в церковь. Колокол звонил серебряным звоном...
Опустив голову, медленно пошел через монастырский двор старец Антоний и исчез в черной цепи монахов, уже ни разу не обернувшись на сына.
Воин направился в другую сторону, к воротам. Листья шуршали у него под ногами, золотые, багряные, нежные; вода в озере отражала золото осеннего убора; пьяный, крепкий, аромат бодрил.
Колокол звонил протяжным, серебряным звоном...
Почуяв хозяина, буланый конь, привязанный у ограды, ласково заржал. Воин покрестился на купола монастырской церкви и вскочил на коня.