Лиляша

by Амфитеатров Александр

XLVII

В романах и театральных пьесах часто изобретается, как девица или дама, открыв глаза на свое ложное положение при недостойном муже или любовнике, разрывает с ним однажды навсегда: "Не надо мне ваших проклятых денег! Не хвалитесь, что я живу на ваш счет! Не приму от вас ни копейки, ни булавки! Вот вам -- бросаю: подбирайте с полу всю мишуру, которую вы мне дарили! Ухожу от вас, в чем пришла!"

И -- в меблированные комнаты, на честный женский труд и благородную нужду!

В жизни, конечно, и это иногда бывает, только не так то часто и... трудно оно очень!

Не потому, что желания и воли нет, а потому, что -- и рада бы в рай, да грехи не пускают. В романах, в театрах страсть как легко развязываются одною решительною минутою всякие житейские узлы, узелки и узелочки,-- ну а в действительности они потуже... Попробуйте-ка вот так сразу взять да отказаться от своего прошлого. Вы-то, может быть, и рады бы, да оно-то ревниво, цепляется, не пускает...

"Нет,-- говорит,-- уж если ты возмечтала со мною расстаться, то надо по чести: давай сосчитаемся -- не все же я тебе зло делало, бывало и добро... Ну-ка? Кто кому должен?.. А лучше -- брось! Помиримся!...

Одеться, собрать свои вещи и уйти в меблированные комнаты недолго, но ведь и туда Дросида принесет мне свой счет от Арженникова на 217 рублей 45 копеек, когда у меня вон всего семнадцать. А это мой долг, на покидаемое прошлое его не запишешь...

Искать честного женского труда прекрасно, но, покуда я буду его искать, мадам Федотова пришлет мне счет за последний сезонный туалет,-- и если я не заплачу, то взыскивать судом она будет с меня, а не с покинутого прошлого...

Терпеть благородную нужду готова, но какая же это благородная нужда, если кругом обсядут меня -- да, меня, и не прошлое!-- кредиторы и кредиторши и будут хором с утра до вечера трубить мне в уши, что я их обокрала?

Первая Дросида имеет право, потому что Бог знает сколько месяцев не получала жалованья и считает теперь за мною препорядочный куш -- тоже за мною, а не за моим прошлым, т.е. не за Галактионом... Хотя от нее-то станется, что ухитрится взять и с меня, и с него!.. Не платила я ей не потому, конечно, что не могла -- не было, а просто с моей стороны -- по халатности и небрежности к мелкому домашнему расходу; с ее -- "Ах, барышня! Что вы беспокоитесь? Успеется! Я и так вами много довольна!..". Может быть, по желанию сберечь и накопить, а может быть, и с расчетцем однажды прижать меня в неудобную безденежную минуту непосильным долгом... Коготки-то показывать время от времени она любила!

В тюрьму за долги больше не сажают, но станут меня таскать к мировому, станут приходить судебные пристава, продадут мою мебель, рухлядь и любимые цапки и ветошки, кредиторы и кредиторши получат право ругать меня за глаза и в глаза всякими нехорошими словами, иной, пожалуй, сгоряча еще и побьет...

Словом, круть-верть, в черепочке смерть: никак от грубого расчета с прошлым не увильнешь, если по совести. А увильнуть без совести, так вот плюнуть да уйти -- тогда какого же, с позволения сказать, черта ты разыгрывала какую-то оскорбленную невинность или поросенка в мешке? В романе или на сцене оно выходит благородно, а так -- что-то не очень. Матрена Матвеевна рассудит: "Выпотрошила "прорва" дурака -- и сбежала".

И даже Элла -- вслух не скажет, но, пожалуй, про себя поддакнет.

Да на суд людской, хоть и коробит от мыслей о нем душу, как бересту на огне, еще возможно, так и быть, наплевать с высокого, но зеленого дуба! Смешил же намедни меня в театре, в антракте "Корделии", актер Правдин, уверяя, будто княгиня Марья Алексеевна умерла, он сам был на ее похоронах в Девичьем монастыре и даже упомянут в ее завещании -- на три стаметовые юбки. Но свою-то совесть как усмирить? А она нашептывает что-то в духе Матрены Матвеевны: "Обошлась в двадцать пять тысяч человеку, который сам лишнего куска не съест, бутылки пива не выпьет, все -- в тебя, "прорву",-- да и наутек? Хороша, голубушка! Это уж именно, что -- "прорва"!"

Итак, хочешь не хочешь, а "смирись, гордый человек!" -- такое у нас тогда по Москве присловье шло модное, с Достоевского, что ли, было перенято... Помните?

Смирилась, но и обозлилась за смирение. А обозлясь, в самом деле закинула чепчик за мельницу. Повела такой рассеянный образ жизни, как никогда. Любовников у меня не было, но вела я себя, флиртировала так, что мне можно стало приписывать их в сплетнях -- и не одного. Деньги швыряла, должала -- ужас! Даже Элла начала неодобрительно смотреть и выговаривала:

-- Ты уж слишком разошлась, Лили...

-- Разошлась, так сойдусь!

-- Не остри, я серьезно... Вчера мне один очень доброжелательный к тебе человек -- знаешь, что сказал?

-- Ну?

-- Сказал, извини: "От нашей мадмуазель Лили начинает что-то попахивать кокоткой..."

-- А ему -- что же, угодно, чтобы от содержанки Мадонной пахло? Ведь ты же знаешь, что я содержанка, Эллочка?

-- Нет, не знаю и не хочу знать. Потому что, если я буду знать, то, как мы ни дружны, мне нельзя будет у тебя бывать, тебя принимать. А мне это будет очень горько, потому что я тебя люблю больше, чем ты думаешь. Пожалуйста, не бравируй. Помни, что твой Беляев не один нахал на свете. Влетишь в какую-нибудь скандальную историю -- не пощадят: оглянуться не успеешь, как очутишься за порогом общества... déclassée... {Деклассированный элемент... (фр.)}

Ну, и напророчила: и влетела, и очутилась!.. Только не через мужское нахальство, как Элла грозила, а через женскую злость.

Помните, я говорила вам, что Галактион имел дарование находить на аукционах и в магазинах случайных вещей прелестные драгоценные безделушки и приобретал их для меня необыкновенно задешево?

Теперь в порядке разоблачений "содержанства", конечно, обнаружилось, что и эти дешевые покупки -- из того же мешка; просроченные залоги или выторгованные Галактионом при выкупе за малую приплату. Должна признаться, что многие из этих вещей я очень любила и, когда в пору нашей драмы из-за "содержанства" думала о том, как надо будет бросить "всю эту мишуру", чтобы "подбирал с пола", болело мое женское сердце. В особенности полюбила я последний перед драмою подарок Галактиона -- фермуар очень старинной работы. Элла знала толк в этих вещах, говорила: флорентийских мастеров, два золотых дракона сплелись в терновнике, у одного глаза -- рубины, у другого -- изумруды, а с хвостов висюльки -- вперемежку рубинчики и изумрудики грушками. Антик! Изящество!.. Этот-то фермуар погубил меня.

Надела я его на большой благотворительный бал-базар в Собрании. Прекрасно. Веселюсь, очень веселюсь. Вдруг подходит ко мне некто Вентилов, пшют, довольно известный в Москве и вхожий в компанию Эллы, хотя не из частых и близких. Глядит и держится, показалось мне, как-то странно. Мямлит, тоже как-то запинаясь, что со мною желала бы поговорить графиня Б.

-- Кто эта графиня Б.? Я не знакома.

-- Д-да... она, видите ли... желает объясниться,-- подчеркнул Вентилов, глядя мимо меня.

-- Странно! О чем может "объясняться" со мною незнакомая мне графиня Б.?

-- Я только повторяю дословно поручение, данное мне графиней.

-- Н-ну... если ее сиятельству угодно со мной "объясняться", то я к ее услугам...

-- Графиня рассчитывает, что вы к ней пожалуете. Она ждет на хорах.

-- С какой стати? Она имеет ко мне надобность, а не я к ней.

Вентилов с оглядкой слегка наклоняется ко мне и тихо, почти шепчет:

-- Елена Венедиктовна, я позволю себе советовать вам: исполните желание графини... Тут вышло одно недоразумение... м-м-м... несколько неприятное для вас... С глазу на глаз вы, конечно, объяснитесь в два слова, а так... Графиня, знаете ли, такая нервная, эксцентричная, шумная... Южная кровь!

Перевожу про себя: "Способна закатить публичный скандал. Но за что? Когда и чем я могла это неведомое сиятельство изобидеть?"

-- Хорошо, идем. Не знаю зачем, но идем.

Пошли. Я сперва не обратила внимания на ту черточку, что Вентилов не предложил мне руки и мы пробирались через толпу по залам, словно не кавалер с дамой, а конвойный с арестованной. Заметила это, лишь когда мы поднялись на хоры и направились в дальний их угол... "Хорош!-- думаю. -- Невежа! А еще считается по Москве одним из самых светских".

На хорах пусто... Графиня Б. стоит, ждет меня за колонною у балюстрады. Большущая женщина, одета тяжело и безвкусно: темно-красный бархат, оранжевая атласная вставка -- купеческое замоскворецкое что-то!-- декольте, брильянты всюду, где надо и не надо. Немолодая, носатая, двойной подбородок. Из гречанок или молдаванок, что ли? Смуглая, с усиками, пудра с нее сыплется, черносливные глаза в пламенной злобе, в ажитации постукивает веером по перилам.

-- Графиня,-- представляет Вентилов,-- мадемуазель Сайдакова, которую вы желали видеть...

А она ему и кончить не дала. Кивнула мне в виде поклона своим носищем и, приветного слова не сказав, тычет веером на мой фермуар.

-- Не пожелаете ли вы, мадемуазель Сайдакова, объяснить мне, каким это случаем вы носите принадлежащую мне вещь?

Что называется, потолок на голову и кирпич прямо в темя!

-- Как вам принадлежащую? Что вы хотите сказать? Я вас не понимаю... Это моя вещь!

-- Ах, ваша? Не будете ли вы так любезны сообщить мне, где и когда вы ее приобрели?

Вот тебе раз! Не могу же я ответить: "Подарена мне моим любовником, Галактионом Шупловым, ростовщиком, у которого она была в закладе".

Возражаю с гордостью:

-- По какому праву вы меня спрашиваете?

-- Вы слышали: по праву собственницы. Это наша фамильная вещь. Два года тому назад она пропала: была украдена... Мадемуазель, если вы не объясните мне, откуда вам достался фермуар, я вынуждена буду заявить...

Головокружение!.. Колонны вертятся... Огни, тысячи огней в люстрах пляшут... Оркестр Рябова будто переселился с эстрады ко мне в голову... Вентилов заметил, что меня шатает обмороком, начал говорить этой ведьме графине что-то умиротворяющее. Слышу, как сквозь сон:

-- Да, вы правы, перейдем... И пригласите мужа и того...

На хорах Собрания была комната, очень просторная и столько же невзрачная, под низким потолком. На студенческих вечерах в ней устраивалась "мертвецкая" -- курилка и пивной буфет, где пей, лей, пой, ори, речи говори, требуй конституции,-- ничто не запретно! В обычные вечера она пуста и уныла, служит для склада лишних стульев. Как-то вдруг очутились в ней мы: я, графиня Б., Вентилов, неизвестстный мне хмурый толстогубый, до меловой белизны выбритый пожилой господин в очень хорошем фраке с орденской розеткой в петлице, оказавшийся затем графом Б., и какой-то вкрадчивый и ласковый субъект с зоркими карими глазками, необыкновенно вежливыми манерами и почти умильною речью. Хотя я никогда раньше не имела дела с полицией, но сразу догадалась, что этот тип -- из Гнездникова переулка, и, должно быть, немаловажная фигура, потому что сиятельная чета относилась к нему довольно почтительно, как к ровне.

Вся эта компания расселась вокруг меня на стульях -- кроме, впрочем, Вентилова, он остался на ногах -- и принялась есть меня глазами. Пуще всех графиня: преотвратительно выпучилась -- помесь рака с жабой!..

Чинят мне форменный допрос, хотя Гнездниковский тип и предупреждает:

-- Вы не опасайтесь, это нисколько не формально, мы просто пытаемся выяснить обстоятельства дела в мирном и благоприятном для всех частном порядке и покончить это несомненное недоразумение ко всеобщему удовольствию.

Графиня выдула из своих крашеных губ шумный вздох, долженствовавший обозначать, что на исход дела ко всеобщему удовольствию она нисколько не надеется. Ух, как же я ненавидела в эту минуту ее -- носатую, пучеглазую, пыхтящую жабу в брильянтах, с ее двойным подбородком, жирною шеей, голыми плечами!..

Опомнившись от первого испуга и смущения, я сообразила, что увертываться нечего, надо признаваться по чистой правде. Конечно, я была совершенно уверена в том, что Галактион никогда не подарил бы мне вещь, доставшуюся ему из сомнительного источника,-- никогда не подвел бы он меня краденой драгоценностью. Сколько могла, толково изложила историю перехода фермуара в мои руки.

-- Можете проверить у самого господина Волшупа, как он более известен в Москве, или у Галактиона Артемьича Шуплова, каково его настоящее имя...

Я заметила, что при имени "Волшуп" лицо Гнездниковского типа прояснилось.

-- Мы это сделаем,-- любезно поклонился он мне, а обратись к графине, продолжил: -- Тут очевидное недоразумение, ваше сиятельство. Мадемуазель Сайдакова ссылается на лицо, известное нам с наилучшей стороны...

-- Я первая буду рада, если недоразумение,-- пропыхтела свирепая графиня, недоверчиво пожирая меня ненавистными глазами,-- но до того времени, пока недоразумение не будет выяснено, я настаиваю на принятии мер к тому, чтобы мадемуазель Сайдакова не могла уклониться от ответственности... Даже в том случае, если бы она без дальнейших споров согласилась возвратить мне фермуар. Потому что я желаю, чтобы все, виновные в его пропаже, понесли наказание...

-- А я заявляю,-- резко возразила я,-- что и не подумаю возвращать фермуар прежде, чем не будет доказано, что я приобрела его незаконным путем. И настаиваю, чтобы сюда вызван был немедленно Шуплов. Вот его телефон. Если господин Вентилов будет так любезен пойти и вызвонить его, можете быть уверены, что в ожидании его приезда я никуда не уклонюсь от ответственности и не тронусь с места...

Гнездниковский тип поднялся с места...

-- Нет-с,-- остановил он Вентилова, уже готового было идти,-- этим я сам распоряжусь... Одну минутку терпения!-- поклонился он разом и графине, и мне, умев сделать как-то так, что графине достался поклон более почтительный, а мне -- более фамильярный и как бы ободряющий. Мне показалось, что этот человек мне сочувствует и я могу рассчитывать на его поддержку.

Минутка его продолжалась недолго. Мне повезло. Словно по предчувствию, что он мне понадобится, Галактион, в последнее время не часто следовавший за мною, на этот раз вздумал побывать на базаре, и Гнездниковский тип по пути к телефонной будке зазрил его и уловил у конфектного киоска, где он приобретал огромную бонбоньерку -- конечно, для меня.

Никогда я не воображала, что Галактион может быть так ужасно бледен, как в этот раз, когда он вошел в "мертвецкую" под руку с улыбающимся Гнездниковским типом. Но -- совершенно спокоен. Деловито и обстоятельно объяснил, даже почти не дергаясь и не заикаясь:

-- Если, ваше сиятельство, вы изъявляете претензию на фермуар, то вам придется доказывать ваше право судебным порядком...

-- Я именно того и хочу,-- с гневной ядовитостью возразила графиня, метнув в меня молниеносный взгляд.

-- Извините, я не кончил... Потому что Елена Венедиктовна Сайдакова владеют им на совершенно законном основании. Я позволил себе преподнести им эту вещицу в день их рождения в знак моего глубочайшего к ним почтения и на правах давних дружеских отношений к их, всем известной и всеми уважаемой семье...

-- Мне нет никакого дела до того, в знак чего моя вещь украшает мадемуазель Сайдакову,-- резко оборвала графиня,-- и нисколько не интересно знать, какие вы имеете права на эту особу... Мне достаточно слышать, что вы, следовательно, снимаете с нее ответственность за присвоение моей вещи и переносите на себя. Я прошу вас запомнить,-- обратилась она к Гнездниковскому типу.

Тот почтительно сомкнул глаза: дескать, весь -- внимание и память!

-- Присвоение мною вашей вещи... -- с ударением продолжал Галактион, бросив вскользь. -- Если вещь была ваша... совершилось тоже в наизаконнейшем порядке. Тому назад два года она была мне вручена в обеспечение довольно крупного займа...

-- Вот как? Вы принимаете от воров в заклад краденое? -- перебила пылающая графиня.

Галактион перебил невозмутимым:

-- Если бы я мог подозревать, что залогодатель вор, а вещь краденая,-- возразил он, крепко подчеркнув слова "мог", "вор" и "краденая",-- то, конечно, не принял бы залога, а позвонил бы вот к ним,-- указал глазами на Гнездниковского типа. -- Но залогодателем являлось лицо, прекрасно мне рекомендованное и, насколько мне известно, родственное вашему сиятельству: Мануил Стефанович Антониеску...

При этом имени граф Б., до сего времени недвижный и мрачный, как истукан, встрепенулся и устремил на супругу довольно дикий и нельзя сказать, чтобы доброжелательный взор. Вентилов тоже оживился заметным любопытством. Гнездниковский тип оставался бесстрастно внимательным. А графиня в своих красных бархатах и оранжевых атласах как-то осела на стул и, побурев в лице, разинула рот -- выставку превосходнейших вставных зубов. Галактион докладывал:

-- Я оценил вещь в 1500 рублей, выдал под нее тысячу сроком на два месяца. Так как по истечении срока залогодатель не внес ни валюты, ни процентов и затем в продолжение года не подавал никаких признаков своего существования, то, выждав все законные и сверхзаконные, по любезности, льготные сроки, я оставил фермуар за собою. Несколько месяцев тому назад господин Антониеску явился ко мне с просьбою о новой ссуде. В ней я ему по некоторым соображениям отказал, но предложил выплатить ему разницу между оценкою и старою ссудою под фермуар, с тем, конечно, чтобы продажа была оформлена юридически. Господин Антониеску с радостью согласился и, получив 500 рублей, выдал мне соответственный документ. Вещь хранилась у меня до сей зимы, а затем я, как уже докладывал вам, имел честь и удовольствие поднести ее находящейся здесь Елене Венедиктовне Сайдаковой...

По мере того как Галактион повествовал, граф Б. постепенно наливал меловую белизну своих щек алою кровью.

-- Если вашим сиятельствам угодно проверить мои показания документально,-- обратился к ним обоим, но, главным образом, к нему Галактион,-- то будьте любезны пожаловать ко мне на квартиру и обследовать проведение ссуды по книгам, расписки господина Антониеску и вообще безупречную правильность и безусловность нашей сделки...

-- Я отказываюсь,-- впервые дал услышать свой басистый голос безмолвный до этого момента граф Б. Он был краснее бархатов его супруги. Встал и, не сдержавшись, нескрываемо сердито рванул-бросил ей: -- Vous ne faites pas que des bêtises! {Вы совершаете одни глупости! (фр.)}

Пестрая жаба в брильянтах сидела коричневая, как индианка, от краски, бросившейся ей в лицо, и, распластавшись на стуле, дышала-пыхтела так ужасно, что я, созерцая, злорадно уповала: авось лопнешь!

Граф продолжал:

-- Господин Шуплов, здесь действительно разыгралось недоразумение, в котором я спешу принести мадемуазель Сайдаковой почтительнейшие извинения и за себя, и за мою чересчур пылкую и торопливую супругу. Мадемуазель имеет право требовать от нас удовлетворения, и я ручаюсь моим словом, что она его получит, в какой форме будет ей угодно. Вместе с тем я просил бы и мадмуазель Сайдакову не настаивать на дальнейшем расследовании недоразумения, так как откровенно заявляю, что по некоторым фамильным причинам оно нам едва ли не более неприятно, чем даже ей...

Галактион глядел угрюмым зверем и совсем не склонен был к легкому миру. Но вмешался Гнездниковский тип. Щурясь и подмигивая, он начал мне внушать, что никак не в моих интересах раздувать в гласный скандал недоразумение, остающееся покуда втайне между противными сторонами и небольшим числом свидетелей -- поклон в сторону Вентилова: о нем мы в жару состязания как-то позабыли... и, впоследствии оказалось, очень худо сделали!.. Огласка только напрасно взволнует общество толками и сплетнями, вредными для обеих сторон...

Я согласилась с типом. Потребовали только, чтобы граф и графиня Б. выразили мне письменно свое сожаление о случившемся за подписью обоих супругов. Назавтра я получила такое письмо -- очень вежливое и толково составленное. Подпись графа была твердая и четкая, но бурный дух графини излил свою ненависть ко мне в диких каракулях -- сущее "Обмокни".

Ах, и подарила же она меня взглядом, отходя с мужем от нас после этого кислого примирения! Впрочем, нет -- двумя взглядами. Мне -- пепелящая молния, удивляюсь, как я не сгорела на месте. Моему фермуару -- тоскливо-влюбленная слеза, удивляюсь, как он, жестокий, выдержал, не сорвался с меня и не перелетел на ее молдаванские перси!

Вентилов, откланявшись мне, последовал за ними. По двусмысленной улыбке, игравшей на его изношенном лице, по насмешливым искоркам, запрыгавшим в его обычно бесцветных глазах, нетрудно было заметить, что пшют в восторге, одинаково потешаясь внутренне и над графами Б., и надо мною,-- и материала для россказней ему теперь достанет надолго.

Мы с Галактионом были слишком потрясены и удручены, чтобы восчувствовать торжество своей победы. Гнездниковский тип посмеивался и уверял, будто он с самого начала "недоразумения" предвидел конец.

-- Не понравилось ее сиятельству: быстро раздумала, чтобы... как, бишь, она сказала-то? Чтобы виновные понесли должное наказание... Хе-хе-хе! Родного сына сажать за решетку не так приятно... Хотя и вздорная баба, а все же мать... Сын ведь ей Антониеску этот, от первого брака... Ферт, давно нам известный. Не первая его проделка. Совсем пропащий тип. Фамильный конфуз. Я с первой минуты, как услыхал, подумал про себя: "Тут не без Мануилки... опять обработал маменьку!.."

-- Крадет у родной матери?!

-- Э, сильно выражаетесь. Разве у матерей крадут, тем более в благородных семьях? Так, заимствуют не спросясь. Кто крадет, тот вор, того -- на скамью подсудимых, а Мануилка гуляет, в ус себе не дует, значит, не вор...

Он рассмеялся.

-- Однажды, впрочем, он уж очень ее освирепел: на крупном векселе ее бланк поставил... Вотчим давно настаивает, чтобы Мануилку -- вон из фамилии и, не жалея, в руки правосудия. В этот раз чуть было не настоял... Нет, выпросился. Признала подпись и заплатила. И, знаете, чем он ее взял?

-- Разжалобил? Выплакал?

-- Нет, наглостью победил... Она, графиня эта, молодится очень, лет на пятнадцать кажет себя моложе, чем есть. Так у них условлено, чтобы в обществе слыть ему не сыном ее, а младшим братом. По батюшке он в бумагах Стефанович, а слывет -- будто Аристидович, как она Аристидовна. Вот он и надавил на мамашу: "Я, мол, на скамью подсудимых -- с моим удовольствием, и в Сибири люди живут. Но, помимо общего фамильного скандала, обдумайте, maman, приятно ли вам будет, когда на суде огласят публично, что я не Аристидович, а Стефанович, и у вас, такой-то молодой и очаровательной женщины, имеется тридцатилетний сын?.." Сдалась!

-- Бог знает что! Даже невероятно.

-- А вы верьте. Потому и верьте. Вероятному в Москве иной раз можно не верить, а невероятному верьте всегда. На то она и Москва: такой чудак-город!

Серьезно он советовал нам все-таки как-нибудь сладиться с графиней Б. насчет фермуара.

-- Фамильный уник, ей хочется вернуть его обратно -- возьмите с нее хорошие деньги, она богата и не скупа, заплатит,-- и отдайте!..

Но я -- на дыбки. Во-первых, фермуар мне нравится больше всех моих bijoux {Драгоценности (фр.). }, и я нисколько не намерена с ним расставаться. Во-вторых, если теперь, после "истории", в обществе будет замечено, что фермуар перешел с меня на графиню, пойдет говор, будто вещь была действительно украдена и досталась мне сомнительно и неправо, так что меня заставили вернуть ее и т.д. Галактион был того же мнения. Сказал, что -- нет, в крайнем случае, уж лучше он приплатит графам еще сколько-нибудь, но фермуар должен остаться за мною...

-- Что же? -- развел руками, пожал плечами Гнездниковский тип. -- Мое суждение -- как мне кажется, лучше, а дело -- не мое, ваше. Поступайте как знаете. Но предупреждаю вас, мадемуазель, не считайте историю конченной. Этот фермуар еще много крови вам испортит.

Он мне не то что много крови, а всю жизнь испортил. Началось с того, что, вернувшись с Галактионом с базара домой, оба очень мрачные, спросила я:

-- Скажи, Галя, когда Антониеску принес тебе фермуар, ты действительно не знал, что он, как этот твой знакомый тип выражается, "заимствован" у графини?

Уверена была, что ответит: "Конечно, не знал! За кого ты меня принимаешь? Как тебе не стыдно спрашивать?" Вместо того -- угрюмый ответ:

-- Очень знал. Уверен был, что стибрил. Где было ему, прохвосту, взять, как не мать обчистив?

-- Как же так?

-- Да так: взял с него подписку, что вещь ему действительно принадлежит, заставил его сделать собственноручно ее подробную опись да за этими гарантиями и рискнул... Вещь больно уж хороша. Представилось мне, как она однажды тебе понравится и будет на тебе красива,-- и рискнул...

-- Тронута и благодарю, но...

-- Ах, Лили!-- перебил он с некоторым раздражением. -- В нашем деле, если проверять каждого сомнительного клиента и каждую сомнительную вещь, то лучше закрыть лавочку: будет плыть не в руки, а из рук.

-- Но, если закрывать глаза на сомнительность клиентов и вещей, то нетрудно упасть и впрямь до покупки заведомо краденого, как язвила тебя эта нахальная графиня...

-- Да, многие и доходят, и больше того -- заводят постоянное якшанье с профессиональными ворами -- притоны держат, сами становятся во главе воровских шаек и руководят ими... Надеюсь, ты меня к подобным фигурам не отнесешь, несмотря на нынешнее приключение, которое, как я вижу, внушило-таки тебе новое окисление против меня?

-- Не стану отрицать, что есть немножко... И не устану повторять тебе, что, если лавочка такова, как ты сам подтверждаешь, то ее и лучше, и давно пора закрыть.

-- Да я уже и закрыл. Нынешнее приключение -- это задним числом. Из-за двух лет давности выплыло. Вроде, извини за выражение, старой отрыжки. А так -- я на будущей неделе уже переезжаю даже на новую квартиру. Шабаш нашей "лисьей норе", как ты ее бранила. Потому что Фоколев с тетенькой тоже ею брезгуют. Воображают расширить дело и сняли хорошее помещение на Арбате. Помещением-то расширились, а делом -- как бы не сузились... Балованные -- рано норовят выйти из черного тела!

В тоне его, положительно, слышалась ревнивая грусть мастера своего дела, который, расставаясь с профессией, видит, как за нее берутся дилетанты... И смешно, и противно!.. Сознаю, что человек новую жертву мне принес -- "любимое дело" бросил. Но нисколько не тронута, потому что не могу понять, как такое поганое дело может быть любимым, и расстаться с ним может быть жертвою...

Спрашиваю:

-- Разреши, Галя, еще одно мое недоумение: этот господин из сыскной полиции -- так ведь? -- был с тобой очень фамильярен. Вы давно знакомы?

-- Лет пять. А что?

-- Он сыщик?

-- Нет, повыше, из главных.

-- Откуда же твое приятельство с подобною личностью? Он помолчал немножко и -- виноватым голосом:

-- Согласись, Лили, что без этой личности нам сегодня пришлось бы очень плохо.

-- Соглашаюсь, но ты не ответил мне на вопрос.

-- Да все оттуда же, Лили, из промысла...

-- То есть?

-- Н-ну... ты же слышала: к нам ходят иногда сомнительные люди, приносят сомнительные вещи... Мы в подобных случаях обязаны уведомлять... К нам тоже иногда обращаются за справками, не был ли такой-то, не находится ли в закладе такая-то разыскиваемая полицией пропажа... Некоторая связь имеется постоянно...

-- Позволь, но ведь это же значит доносить и участвовать в сыске?

-- М-м-м... есть отчасти... это очень неприятная сторона нашего промысла...

-- Настолько неприятная, что, признаюсь, я не понимаю -- как ты мог быть к ней прикосновенным? А уж в особенности, как ты, находясь в связи с сыскной полицией, не стеснялся и не смущался дружить с нашим домом при брате Павле, бывать на наших вечеринках, водить компанию с учащейся молодежью, со студентами... Мало ли кто у нас тогда бывал, мало ли что говорилось! В своем кругу -- души нараспашку, языки без привязи... Ан, оказывается, в уголку сидит-молчит и все слышит и на ус мотает господин с полицейскими связями...

-- Не обижай, не понимая, Лили,-- хмуро остановил меня Галактион. -- Это совсем другое дело. К политическому сыску я, само собою разумеется, никогда не имел никакого отношения, не имею и иметь не буду. Не могу иметь. Но уголовный сыск имеет право требовать от меня содействия, и я не имею права ему отказывать. Да, сказать по совести, и не чувствую себя вправе отказывать. Ничего нет позорного -- напротив, борьба с уголовным элементом столицы...

-- Я не умею различать такие тонкости: сыщик политический, сыщик уголовный... По-моему, сыщик всегда сыщик... брр... Конечно, очень приятно узнать, что они тоже делятся на белых барашков и черных козлов и что твои знакомые сыщики принадлежат к числу добродетельных. Но все-таки твое общение с этими господами нисколько не делает меня гордою за тебя, и, хотя твой сыскной приятель действительно оказал мне большую услугу, я, когда приедем домой, старательно вымою руку, которую ему подавала...

-- Это твое дело, Лили,-- глухо отозвался он,-- но будь справедлива ко мне: вспомни, что я ни этих моих связей и знакомств не навязывал тебе, ни вообще не ставил тебя хотя бы в самое малое соприкосновение с моим промыслом... с моим бывшим промыслом,-- поправился он. -- Я оберегал тебя от сомнительных встреч. Помнишь ты, как я решительно просил тебя никогда не бывать ко мне иначе, как поздним вечером, когда схлынет моя клиентура? Ты еще посмеялась, что, может быть, в запретные часы у меня бывают женщины?

-- Да, помню, и ты ответил мне, что "да", бывают.

-- Для обычной клиентуры по залогам у нас с Фоколевым есть совсем другое помещение, в другой части города, а в "лисью нору" ко мне ныряла только публика потайная, с которою делались тайные дела, говорились тайные речи. Там -- на дружеской ноге и по-товарищески, а на улице или в ресторане, в театре встретимся -- проходим мимо без поклона, без взгляда, будто незнакомы... В эти часы, если приходили ко мне люди за деньгами, то только за большими,-- кого стоило принимать в строгой моей секретности. А больше приходили с деньгами, приносили мне в оборот, потому что работал я не только на свой капитал, которым я маленькая букашка, но гораздо больше на сборный. Питали ко мне доверие разные люди, охочие до нашего промысла, но которым, по их званию или общественному положению, неудобно им заниматься, и снабжали меня своими капитальцами на оборот. Пестрая публика -- удивилась бы ты, кабы я всех назвал. Была балерина из Большого театра и был поп кладбищенский. Был генерал известнейший и был а кухарка от господ с Собачьей площадки. И надо было так устраивать и располагать время, чтобы все они друг друга не знали и не встречались бы в наши договорные и расчетные часы... Голова, бывало, трещит, покуда высчитаешь и сладишь: балерину -- этак, попа -- так, генерала -- так-то, кухарку -- сяк-то... Ну, и полицейские визиты тоже бывали у нас условлены и размечены на эти часы, кроме как ежели какая экстра... Большая-таки машина была у меня заведена, Лили... Не справиться Мишке Фоколеву одному... нет! Где!..

Слушала и изумилась... Новые и новые стенки непонимания и отчуждения вырастали между мною и Галактионом...

Накануне своего переезда на новую квартиру Галактион возымел сантиментальную идею провести нам прощальную ночь в "лисьей норе" -- по-прежнему. Я имела глупость согласиться и была наказана скукою до одурения с приливами время от времени превеликой злости. Для пущей чувствительности Галактион привел "лисью нору" точнейше в тот самый вид, как была она в пресловутую ночь моего первого в нее сошествия, а меня упросил быть в том же самом платье, как тогда. Оно было давно подарено мною Дросиде, но, на горе мое, она еще не продала его и не переделала -- висело у нее не надеванным,-- так что не удалось мне отговориться от сантиментального маскарада. Мода за два года сильно переменилась, и я казалась себе ужасно нелепою в старье, что далеко не содействовало мне к хорошему настроению. Вообще нет ничего глупее искусственного переживания значительных моментов отжитого прошлого. Галактион в лирическом настроении был утомительно неуклюж. Воздыхал, воспоминал, а я зевала, сперва потихоньку, а потом, уже не стесняясь, во весь рот да поглядывала на часы, выжидая с нетерпением, скоро ли он наговорится и ляжем спать. Полногрудая "Елизавета Петровна" со стены улыбалась ядовитее, чем когда-либо. Должно быть, на прощание, потому что это было в последний раз, что я ее видела.

* * *

Вентилов, конечно, раззвонил по Москве историю с фермуаром и сцену на базаре, которой он был свидетелем и участником. И, хотя рассказывал он ее довольно точно, значит, показалось бы, выгодно для меня, последствия меня постигли самые печальные.

Все московское "бабье-дамье", как любил выражаться брат Павел, обрушилось на меня своим лицемерным судом, как на обнаруженную наконец-то грязную содержанку низменного ростовщика и авантюристку опасного полета. Над графиней подсмеивались, что сунулась в воду, не зная броду, и попала в глупое положение, но находили ее, по существу, правою, а меня кругом завинили. Галактоном мало интересовались, как человеком, чуждым обществу и ему неведомым. Вся тяжесть сплетни легла на меня. Имя мое трепалось московскими языками добрый месяц и вышло из трепки изорванным в клочки и вымазанным чернейшею грязью.

Чего-чего только не наплетено было на меня, несчастную! Основное приключение на базаре заглохло в новых баснях. Сегодня рассказывали, будто я украла фермуар у графини Б. Завтра -- нет, не я украла, а украл по моему наущению Антониеску, с которым-де я живу (никогда в жизни не видала этого проходимца!), обирая в то же время какого-то ростовщика, богача несметного. Послезавтра -- нет, Антониеску ни при чем, обвинение против него -- интрига, подстроенная ненавидящим пасынка графом-вотчимом: это он подкупил меня и Галактиона осрамить молодого человека клеветою. Каждый день нес какую-нибудь новую гадостную ложь.

Вылезла из подполья и припуталась к общей каше молва о моей связи с Беляевым -- это уж, конечно, добрыми стараниями Матрены Матвеевны! Дошла она и до Галактиона. Но к счастию -- ах, очень несчастному счастию!-- и он в это время наслушался слишком много явно невероятного вранья, как бедного нашего Артюшу приписывали и Антониеску, которого я никогда не видала, и графу Б., которого я видела однажды в жизни при трех свидетелях-мужчинах и в присутствии его собственной супруги, и чуть не каждому мужчине моего знакомства. Поэтому он не придал значения и молве о Беляеве.

Я смелая, но нет во мне наглости. Наберись я духа ее, назавтра же после скандала поскакала бы по всем знакомым, показывая графское письмо, сама раскрикивая и расписывая свое приключение в пестрые цвета: вот, мол, какое свинство мне подстроили!.. Верили бы, нет ли, но осталась бы я в нападении, а нападающая сторона всегда имеет шансы на выигрыш против защищающейся. Но я так была потрясена, так растерялась, так была сконфужена разоблачением моего "содержанства", так застыдилась Галактиона, что пропустила целую неделю в бездействии, нигде не бывая, отказывая визитерам, которые ко мне заходили, боялась, что из любопытства к героине "скандала". А тем временем Вентилов болтал, графиня Б. трубила, сплетня крепла и разветвлялась. Когда я наконец собралась с мужеством и показалась в люди, то должна была убедиться собственными глазами и чутьем, что я затравлена, тяжко ранена и оправиться мне трудно...

В знакомых домах меня или не приняли вовсе, или принимали странно, с вытянутыми лицами, словно не живая гостья пожаловала, а покойница с Ваганькова кладбища. Где -- четверть часа выживающего молчания. Где хозяйка сказывается больною и высылает занимать меня компаньонку, а у той в глазах: "Что же? За тридцать в месяц должна я и этот срам претерпеть!"

Где хозяйка из любопытства к "бесстыжей" выплывет и продержит несколько минут на нахальном расспрашивании и шпиговании ехидными шпильками, но барышень будто бы нет дома, тогда как за стеной Катя с Зиной выколачивают на рояле в четыре руки рапсодию Листа, а Оленька -- Зембрих без пяти минут,-- где-то полощет горло пискливыми фиоритурами. Детей при моем появлении всюду быстро убирали, словно я несла им оспу или дифтерит...

Осмелилась показаться в Симфоническом собрании и уехала после первого отделения в антракте. Все "бабье-дамье" от меня -- как от чумы. После того, как первая же, которую встретила -- еще в вестибюле, сделала вид, будто меня не замечает, чтобы не обменяться со мною поклоном, я уже не решалась ни с одной поздороваться сама и выжидала, как они. А они проплывали мимо павами и -- словно я пустое место!-- не видят, ослепли! А если уж столкнемся нос к носу и никак нельзя не увидать, то -- кивок такой принужденный и надменный -- лучше бы прямо в глаза плюнула!

Мужчины -- те ничего, подходят, болтают, но стали как-то уж очень развязны. Вентилов разлетелся ко мне, словно правый, и я, хотя и знала уже о его вредной болтовне, не посмела отделать его, как следовало, и старалась быть с ним любезной. Не сомневаюсь, что он сейчас же высмеял мою любезность. Знает, дескать, кошка, чье мясо съела!

Но добило меня и уехать заставило -- что, когда я зашла в уборную поправить прическу, окружили меня там три сестрицы Татаркины. Девицы эти принадлежали уже не к веселящейся, а к чересчур веселящейся Москве. Были из "бедной, но благородной" фамилии и все три хорошенькие. Репутации отчаянной -- даже снисходительная Элла и та пожимала плечами при их именах. Кокотками они слыли напрасно -- у каждой был "свой", слывший женихом, хотя и менялись эти женихи время от времени,-- впрочем, не слишком часто. Но водились они почти исключительно с мужским обществом и кутили в нем напропалую. Друзья их, сумские гусары и присяжные поверенные из ходовых, не стеснялись, раскутившись, заезжать к ним даже в два и три часа ночи, будили, распивали с барышнями привезенное шампанское либо их увозили на тройках в Стрельну, "Золотой якорь", в Всесвятское, к цыганам в Грузины. За это по Москве была Татаркиным кличка -- "Кабачок трех сестриц", из "Периколы". Я с ними была едва знакома, считала себя отделенною от них непроходимою чертой, держала себя с ними, когда случалось встречаться, гордо, свысока.

Теперь "три сестрицы" набросились на меня с шумными любезностями, дружелюбные, фамильярные -- подруги! Новые подруги! Нельзя было лучше дать почувствовать мне, что я качусь вниз по лестнице и ласковые ручки их подхватывают меня в приятельские объятия уже -- ах, на какой невысокой ступеньке!.. Десять дней, неделю тому назад смели бы эти хорошенькие "три мерзавочки", как тоже слыли они среди золотой молодежи, виснуть на мне со своими нежностями! А теперь, когда я от них вырвалась и уходила, а они-таки проводили меня по залам до вестибюля -- уж очень, должно быть, приятно было показаться со мною в публике!-- теперь я, сходя по лестнице, явственно слышала, как младшая Татаркина -- наверху у балюстрады -- сказала сестрам:

-- А эта мамзель с фермуаром еще фуфырится!

Старшая возразила:

-- С непривычки!

И все три захохотали.

Вот вам! Зарегистрована, и уже кличка готова. Они -- "Кабачок трех сестриц", а я буду -- "Мамзель с фермуаром"... И... надо привыкать!

Галактион переносил гул сплетни еще хуже и нервнее меня, хотя он в своем деловом кругу и меньше слышал. Впрочем, Дросида уж очень старалась и о его, и о моем осведомлении, ежедневно усердствуя доводить до меня, как она то "вдрызг поругалась", то "чуть глаза не выцарапала" какой-нибудь своей приятельнице, которая, мол, говорила о вас нехорошее. Напрасно я запрещала ей тревожить меня глупыми кухарочьими сплетнями, что мне их не интересно и низко слушать. Она возражала с язвительным негодованием:

-- Кабы кухарочьи, барышня! Нет, не кухарочьи! Она, мерзавка, повторяет, что своими ушами слышала, как ейная барыня с мадам Кузнечиковой перемывали ваши белые косточки... Да! Барыни, а не кухарки!

Галактион исхудал, позеленел, не переставал коверкаться своим исшрамленным лицом даже в сравнительно спокойные минуты, при малейшем же возбуждении -- ужас, что с ним делалось, и заикание его уже не поддавалось корсаковским речитативам... Мне было жаль его, но в то же время я была и ожесточена против него, считая его проклятую профессию источником всех нахлынувших на меня зол. Он проговаривался, да и сама я угадывала, что больше всего мучит его бессилие перед сплетнею, полная невозможность вступиться за меня открыто и сильно. Что он мог? Побить, что ли, кого-либо из сплетников? Какая польза, кроме... нового скандала? Мало, что ли, шума, еще хочется? Нет уж, пожалуйста!.. И я сама унижала его от воинственных порывов... А он с горечью говорил:

--Да, ты права... Морду подлецу расквасить я могу не хуже, а пожалуй, получше кого другого... А дальше что? На дуэли со мною он драться не станет, почтет за низость... Разве что наймет хитровских босяков, чтобы намяли мне бока в темном переулке... А то на злобный посмех подаст к мировому, чтобы еще раз оскандалить тебя публично, чтобы через репортеришек в газеты попала... Убить его, собаку,-- на Сахалин идти... Я и пошел бы, да ты-то как останешься.

Слушала я его сокрушения с тем же двойным чувством жалости и ожесточения. Жалела, потому что нет грустнее зрелища, чем мужчина, сильный, энергичный, с умом, с волею,-- в состоянии беспомощности. А ожесточалась, потому что чрез его невольную беспомощность чувствовала себя уж очень беззащитной... И иной раз нет-нет да и думалось: "А ведь будь в сплетне о Беляеве правда, будь моим любовником не Галактион, а этот beau Dunois {Прекрасный Дунай (фр.). } и маркиз де Корневиль, положение мое было бы куда лучше... Он бы уже десять физиономией разбил, на десяти бы дуэлях дрался и не ныл бы ни о мировом, ни о хитровцах в темном переулке, как ноет Галактион. Да и прав, ему нельзя не ныть: низкорожденный, малоправный, замаран ростовщичеством... Где ему защитить меня против общества, когда его общество на порог не пускает и именно за него-то и меня тоже общество выталкивает за порог... Беляев -- тот да, защитил бы, о, как защитил бы!.. Интересный человек!.. "Я, может быть, мерзавец, но не дрянь!.." Да... не дрянь!..

Галактион?.. Гм... Сам по себе тоже не дрянь, крепкий, цельный человек, по-своему порядочный, стоит многих Беляевых... Но порода его дрянь, мелкая мещанская дрянь, черная кость -- сам он ее, свою шупловщину, сознает в себе и ненавидит... Вяжет его порода. Когда его покойную жену Лидию оскорбили, он дал оскорбителю пощечину, а тот пренебрег! Это, мол, все равно что лошадь лягнула... Барон М. дрался за Галактиона... Теперь, поди, не пошел бы во второй раз?.. Однажды оно красиво, а дважды уже смешно, просится в карикатуру: что за приятель-дуэлист -- на случай мордобитий, учиняемых приятелем, который -- "не дуэлеспособен"?!

Ах, порода, порода! Как ни демократничать, а большая сила порода! Вот как переступишь через свою породу, завязнешь в "мезальянсе", приходит опыт ее понимать... Беляев -- дикий человек, "мерзавец", но его в любовниках мне в конце концов простили бы: свой!.. А Галактион -- il est impossible!-- говорит добрейшая Элла и глядит на меня с такою жалостью, словно я тяжким мученичеством искупаю свою связь с ним, как восьмой смертный грех... И еще это несчастное увечье! Я скоро сама заражусь его гримасами и тоже стану заикой... Да если поставить их рядом -- Галактиона и le beau Dunois,-- то бедняжка Галактион при всех своих достоинствах явит довольно жалкую фигуру...

Да и достоинства... Условно в нем все как-то... В одном мещанская строгость, в другом мещанская терпимость... Промыслом ростовщик, хоть и бросил, а жалеет. Ближайший друг -- приказчик Фоколев. Водится с сыщиками и не стыдится. Покупает краденый фермуар и, лишь бы формально быть правым, спокоен... Правда, все это для меня. Но есть вещи, которых порядочный человек не сделает и для любимой женщины. Le beau Dunois способен для женщины убить, ограбить, отчаянное преступление совершить и удивить мир злодейством, но не держать ростовщическую лавочку, не якшаться с сыском... Нет, все от породы! Плоха порода Галактиона. Шуплов он, "маменьки", старицы Пиамы, сын, Дросиды племянник. Мало поправила его сумасшедшая кровь беззаконного родителя-дворянина! Унизила-таки я себя с ним, ах, унизила!

И стала я в подобных взбалмошных и горделивых мыслях доходить уже и до того, что, может быть, и хорошо, что Бог взял к себе Артюшу еще младенцем. Потому что, если бы он вырос в шупловскую породу, как обещал в колыбели своей точной схожестью с Галактионом, думалось мне, это было бы для меня великим горем, и, как знать, может быть, я когда-нибудь за это разлюбила бы свое дитя, как вот -- надо же признаться -- уже разлюбила Галактиона.

А еще сделалось понемногу, что, отчуждаясь от Галактиона, начала я вспоминать Беляева уже без всякого к нему неудовольствия, снисходительно, а иной раз, пожалуй, даже немножко мечтательно... Хорошо, что не встретились, а то, того гляди, и влюбилась бы... Вспоминала его бесшабашные цинические словечки -- "Уж будто так скверно?" -- и не возмущалась больше, а только усмехалась про себя -- и стыдно малость, и лукаво: "Этакий же, мол, плут и озорник!"

Евы мы, батюшка вы мой, все -- внучки праматери Евы! Та в раю загуляла от глиняного Адама с лукавым пестрым говоруном -- змеем, а мы, бабенки, по наследству от нее -- что вы с нами поделаете? -- слабы мы пред хитрецой удалых и веселых разбойников -- этаких вот Алеш Поповичей, как "мой" Беляев, черт бы его брал!

А сплетня тем временем выползла из Москвы и доползла до Уфы к брату Павлу. Получила я от него письмо -- пространное и тревожное. Известила его о моих "скандалах", конечно, наша московская блюстительница фамильных нравов, целомудренная профессорша. На том свете она, вероятно, попадет в рай, так чтоб ей с райских древ только одни кислички рвать! Брат Павел просил немедленных разъяснений. Да! Разъясни-ка! Вокруг меня было уже так много наврано, что разъяснять -- пиши не письмо, а толстый том!

Однажды и сам наш знаменитый родственник-профессор пожаловал ко мне, несмотря на разрыв дипломатических отношений, объявленный мне его суровою супругою, и, конечно, с ее посыла. Доказывал битый час с большим волнением, но красноречиво, как с кафедры, что я опозорила фамилию Сайдаковых и что теперь единственный для меня благоприятный исход -- уехать из Москвы надолго или даже навсегда куда-нибудь подальше, в глухую провинцию либо за границу.

Совет был неплохой. Если бы я чувствовала, что профессор дает его, сердечно входя в мое трудное положение, я, может быть, и послушалась бы. Но я слышала в голосе, видела сквозь очки в бегающих глазах, что фамильная знаменитость фальшивит. Нисколько ему не жаль меня, как он уверяет, и вовсе не меня хочет он образумить и поставить на путь истинный, а просто желательно им с супругой сплавить меня, с позволения сказать, к чертям в болото -- прочь от высоконравственного профессорского дома, чтобы по стенам его не скользила тень моих "скандалов".

-- Ты, Лили, знаешь, что я не ханжа, не обскурант, но человек свободомыслящий и стою выше праздных толков и предрассудков толпы. В твоей истории с ребенком я тебя не одобряю, но и не бросаю в тебя камня, как фарисей. Прочие сплетни, распущенные о тебе, я презираю, считаю баснями. Единственное, что я ставлю тебе в вину, как твой старший родственник и всегдашний доброжелатель: ты легкомысленно и неосторожно бравируешь общественным мнением и провоцируешь его гнев и вражду...

Слышу: неправда! Врет! Улещает! Сплетням во всем верит, а мне ни в чем... Показала ему письмо графа и графини Б. Пробежал, пожал плечами...

-- Для близких к тебе людей, для меня, например, это, конечно, очень приятный документ, но для общества?! Как ты его огласишь в известность? Не в газетах же напечатаешь? Не в списках же гектографом распространишь? Нет, Лили! Повторяю и настаиваю: скажи, как, Чацкий, "вон из Москвы!" и ступай "искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок...". Лучше бы всего тебе за границу...

Я рассердилась.

-- За границу я уехала бы охотно, но у меня нет средств прилично жить за границей. Разве вы поможете?

А я знаю, что он скуп, как пес на сене, а супруга -- вдвое. Скривился:

-- Откуда же мне, Лили? Мои средства ограничены, у меня семья...

-- Так где же мне взять?

-- А разве этот твой... гм... твой... гм... господин Шуплов не мог бы тебя там устроить?

Я -- как расхохочусь ему в лицо:

-- Славно! Вы, mon très cher et honorable cousin {Мой дражайший и уважаемый кузен (фр.). }, приехали меня щунять, зачем по Москве идет обо мне молва как о шупловской содержанке, а советуете, чтобы и впрямь Шуплов меня содержал... только бы не на ваших глазах?! Ловко!

Покраснел до белков глаз.

-- Ты забываешься, Елена!

-- Нет, это вы забываетесь, кузен!.. Что придумал?! За границу... в глухую провинцию... еще и стихами из "Горя от ума" убеждает... Да что я вам -- Софья Павловна Фамусова, что ли, чтобы так вот и поехать вам "подалее от этих хватов, в деревню к тетке, в глушь, в Саратов"?! Извините, не намерена! У меня в Саратове-то тетки-то нет!..

-- Но у тебя есть брат в Уфе...

-- Которого вы потрудились любезно известить о моих московских "скандалах"... К брату Павлу я не поеду...

-- Почему?

-- Потому, что он занимает в Уфе видный педагогический пост. Воспитателю юношества сестра-содержанка не ко двору. Если я здесь, в Москве, где миллион жителей, оказываюсь неудобна для вашей семьи, моих сравнительно дальних родственников, то уж брату-то Павлу в какой-то Уфе, где каждый все знает про каждого, ославленная сестра повиснет жерновом на шею... А я брата Павла люблю и совсем не желаю портить ему положение и карьеру!.. А еще, если хотите знать, почему я никуда не поеду,-- потому, кузен, что я женщина с самолюбием и не намерена уступать всякому "бабью-дамью" поле без боя. Не желаю своим исчезновением подтвердить все их подлое вранье. Чтобы вслед мне ползло шипение: "Ага! Струсила! Сбежала!.."

Кузен-профессор уехал, страшно недовольный, едва кивнул мне на прощание. И, уже одеваясь на уход, преподнес довольно зловещую угрозу:

-- Ты, Лили, становишься на скользкий путь. Смотри, чтобы он не привел тебя к такой точке, когда расстаться с Москвой тебе придется в зависимости уже не от собственного твоего выбора, а по принуждению...

-- Это с революционерами бывает,-- огрызнулась я,-- а я политикой не занимаюсь...

-- Случается и не с революционерами,-- холодно возразил он и хлопнул дверью.

Роднёю стало меньше!