110. А. Н. Веселовскому
Царское Село, 17.11.1904
17/XI 1904
Ц. С.
Многоуважаемый Александр Николаевич,
Я не сумею выразить Вам, насколько я сожалею, что должен был читать свой реферат в Нео-Филологическом обществе в Ваше отсутствие1. Если бы я знал об отсутствии ранее, я бы взял свое сообщение обратно или попросил бы отложить его.-- Дело в том, что, если Вы припомните, Вы сами выразили желание (после заседания Пушкинской комиссии2), чтобы я развил и обосновал высказанное мною, как Вам казалось, парадоксальное мнение о нашей литературной бесстильности3. Болезнь помешала мне исполнить желание Ваше в прошлом году; но как только я получил возможность заняться чем-либо, кроме текущих дел, я занялся рефератом об эстетическом моменте новой русской поэзии. Целью моей было обратить внимание на интересность новых попыток повысить наше чувство речи 4, т<о> е<сть> попыток внести в русское сознание более широкий взгляд на слово как на возб у дителя, а не только выразителя мысли. С этой целью я собрал ряд данных, по которым слушатели могли бы выяснить себе некоторую часть этого вопроса, помимо моих утверждений. Я имел в виду осветить и то положение, что наше я, удачно или неудачно, поэтично или задорно, но во всяком случае полнее, чем прежде, отображается в новой поэзии и при этом не только в его логически оправданном или хотя бы формулированном моменте, но и в стихийно-бессознательном. Наконец, в сообщении моем развивались основные положения эстетической критики5. Примеры я брал из поэзии Бальмонта6, как наиболее яркой и характерной, по-моему, для нового русского направления, а притом и более уже определившейся: самый полемизм и парадоксальность некоторых из стихотворений этого поэта дают почувствовать, каким трудным путем должна идти прививка к нашему слову эстетических критериев. Наконец, я обратил внимание и на то, что стихотворное слово эмансипировалось в нашем сознании гораздо менее, чем прозаически-художественное. В последних словах моих заключалась нарочитая просьба не считать моего совершенно теоретического доклада панегириком какому бы то ни было направлению7. Я имел в виду только содействовать обмену мыслей, тем более, что и Вы, дорогой учитель, вызвали меня на диспут. Чтение мое не достигло этой последней цели и закончилось довольно печально. Председательствовавший у нас П. И. Вейнберг8 в заключительном слове после ритуального комплимента высказал о докладе моем мнение, для меня совершенно неожиданное. Г<осподин> Вейнберг нашел возможным одобрить меня за то, что я серьезно отнесся к поэту, к которому "мы" относимся лишь иронически. -- Я до сих пор думал, что в научном обществе можно говорить только о том, к чему относишься серьезно, и что такого отношения референту в заслугу не поставляют. Г<осподин> Вейнберг высказал далее свой взгляд на Бальмонта с аллюзией на то, что я ставлю его выше Пушкина, и позволил себе назвать меня "адвокатом" Бальмонта9.
Я имел в виду (не знаю, насколько мне это удалось) написать доклад нау ч ного характера, и во всяком случае могу быть спокоен за то, что он был вполне серьезен, потому что ни с каким другим я в свою alma mater и по приглашению Александра Николаевича Веселовского и не позволил бы себе явиться. Но г<осподин> Председательствовавший изобразил мой доклад в заключительном слове своем в виде несколько странном и тотчас после этого объявил заседание закр ы тым. Тогда я увидел себя вынужденным попросить его возобновить заседание и, поблагодарив председателя за комплимент, как любезность, разъяснил слушателям, разумеется в нескольких словах, что, к сожалению, не был понят даже председателем собрания.
Я счел своим долгом написать Вам об этом не потому, чтобы просил о каком-либо разбирательстве. -- Никакого инцидента не было, так как я его прервал в корне и спас все видимости. Но кому же, как не Вам, выразить мне, насколько меня огорчило обвинение меня в адвокатстве. Мне до последней степени неприятна мысль о каком бы то ни было искании популярности, тем более в священных для меня вопросах эстетики,-- и я считал себя вполне обеспеченным от подозрений, а тем паче от обвинения, в ненаучном трактовании предмета сообщения теми двумя обстоятельствами, что я читаю в Ученом Обществе и под Вашим председательством.
Целью настоящего письма моего было также поставить Вас в ближайшую известность о том, что, отзываясь на Ваше приглашение говорить о поэтическом стиле, я вовсе не говорил того, что было приписано мне лицом, сидевшим на Вашем месте, и что вслед за ним могут приписать мне газетные писатели.
Искренне преданный Вам
И. Аннен<ский>.
Печатается по тексту автографа, сохранившегося в архиве А. Н. Веселовского (РО ИРЛИ (ПД). Ф. 45. Оп. 3. No 89. Л. 1-Зоб.).
Впервые опубликовано: Лавров. С. 177-179. Им же введен в научный оборот и текст ответного письма Веселовского (Лавров. С. 179-180):
14 дек<абря 1904 г.>
Многоуважаемый Иннокентий Федорович,
лишь на прошлой неделе я мог приняться за чтение лекций, инфлуэнца, бросившаяся на грудь и горло, не только потрепала меня, но и лишила сил и возможности заниматься чем-нибудь серьезным. В этих-то обстоятельствах застало и, признаться, обеспокоило меня Ваше письмо.
О Вашем докладе и последовавшем диспуте рассказал мне вкратце мой сын -- студент; несколько дней спустя посетил меня Ф. А. Браун, но и из его сообщений я не мог понять сути дела; впрочем, Федор Александрович и не интересуется нарочито вопросом, который нам с Вами близок. О Вейнберге, которого я еще не видел, я давно знал, что он (как и покойный Пыпин) безусловный противник того поэтического движения, которое у нас окрещено кличкой декадентства; когда года два тому назад Гофштеттер читал в нашем обществе на ту же тему, Вейнберг решительно встал на отрицательную точку зрения -- не по отношению к реферату, а к самому явлению. Этим объясняется, на мой взгляд, его оппозиция Вам.
Я никогда не позволил бы себе усомниться в серьезности и научности Вашего реферата, но для меня очевидно, что теоретическая его часть заслонилась для слушателей и оппонентов фактической -- именем Бальмонта. Может быть, сами Вы в этом несколько виноваты: если б Вы шире поставили вопрос о всюду ощущаемой органической потребности "повысить наше чувство речи" (= Ваше выражение) и попытках, делаемых в этом направлении, победа осталась бы на Вашей стороне; соответствующие русские явления стали бы в общий строй, может быть, в последних рядах, ибо я убежден, что в нашем спросе на "обновление" и "повышение" надо сделать большой вычет в пользу европейских влияний. Вы сами говорите о "прививке".
Быть может, мы когда<-нибудь> вернемся с Вами к этому вопросу в одном из собраний нашего общества.
Ваш А. Веселовский
Сюжет, связанный с выступлением Анненского с докладом "Об эстетическом моменте", достаточно освещен в научной и мемуарной литературе. Кроме публикации Лаврова, содержащей наиболее полное и выверенное его изложение, следует упомянуть и мемуары Кривича и комментарии к ним (ЛТ. С. 103-104, 143-144). Однако нельзя не отметить и элементы некоторой его "мифологизации". В связи с этим любопытны суждения П. Перцова: "Странная фигура в самом деле был этот поэт: пожилых лет, директор царскосельской гимназии, впоследствии член совета министра народного просвещения, действительный статский, может быть тайный советник, всю жизнь служивший по ведомству просвещения, член ученого комитета, и в то же время сугубо "декадентский" поэт, писавший (долгое время почти втайне) стихи более странные и неожиданные для своего времени, чем стихи Сологуба, да странные нередко и на наш "обстрелянный" взгляд,-- величайший поклонник тогда еще мало известного Бальмонта, устроивший однажды вечер в его честь во "вверенной" ему гимназии. Другого такого директора и действительного статского советника наверное не было более на святой Руси!" (Перцов П. Тощая "Жатва" // НВ. 1916. No 14511. 30 июля (12 авг.). С. 13; ИФА. III. С. 163-164).
Несомненный интерес представляет и запись П. Н. Лукницкого, воспроизводящая восприятие этого сюжета А. А. Ахматовой:
"6.11.1927
<...>
1902 или 1903 г. И. Анненский читал в университете доклад о К. Бальмонте. Доклад этот был крайне неудачен. Старые университетские профессора тогда еще не прияли модерниста К. Бальмонта. Анненский был разруган ими до последнего предела. Тем более, что доклад Анненского мог быть уязвим и по своим формальным качествам.
АА помнит, как к ним в Царское Село пришел с этого доклада крайне возбужденный С. В. Штейн и рассказывал о неудаче И. Анненского. Рассказывая мне этот случай, АА добавила, что это -- одно из самых ранних ее "литературных впечатлений". Потом сказала, что читая в "Фамире Кифаред" то место, где Анненский говорит: "И сладость неудачи...",-- она всегда почему-то вспоминает этот случай с его докладом в университете" (Лукницкий. Т. II. С. 308-309).
1 Веселовский отсутствовал в заседании Неофилологического общества из-за болезни.
2 Речь идет о заседании Комиссии ОРЯС ИАН по присуждению премий имени А. С. Пушкина, состоявшемся 27 сентября 1903 г., в котором Анненским был прочитан отзыв о труде "Лирические стихотворения Квинта Горация Флакка: Перевод П. Ф. Порфирова" (2-е изд., испр. СПб., 1902).
Вскоре после этого заседания Анненский впервые сообщил о готовности прочитать обсуждаемый в письме доклад (см. текст 96 и коммент. к нему).
3 Речь, очевидно, идет о следующем тезисе Анненского, сформулированном в упомянутом в предыдущем примечании докладе:
"Гораций сам был не только поэтом, но и переводчиком: он перелицовывал и стилизировал и ямбы Архилоха, и гимны Алкея, являясь поэтом так сказать вторичной формации, стилистом par excellence. Надо ли говорить, что мы, русские, в строгом смысле слова, не имеем поэтического стиля. Своеобразная история нашей умственной жизни не дала русской поэзии выработаться в искусство. Стиль классический дал на нашей почве одно крупное произведение -- "Илиаду" в переводе Гнедича. Что-нибудь вроде верленовского "Art poétique" по-русски трудно себе даже представить" (Разбор стихотворного перевода лирических стихотворений Горация, П. Ф. Порфирова. Сделанный И. Ф. Анненским. СПб.: Тип. Императорской Академии Наук, 1904. С. 3. (Отдельный оттиск из Отчета о XV присуждении Пушкинских премий)).
4 "Чувство речи" -- категория, восходящая к теориям немецкой психологической школы в языкознании. Понимание этой категории достаточно подробно изложено Анненским в его работах 1880-90-х гг. Относя чувство речи к важнейшим свойствам человека ("В душе каждого нормального человека мы можем наблюдать ряд типических способностей или чувств: таково чувство речи (Sprachgefühl), чувство правды (совесть), чувство красоты" (Анненский И. Педагогические письма: И. (Я. Г. Гуревичу): К вопросу об эстетическом элементе в образовании // РШ. 1892. No 11. С. 69)), он давал ему следующую характеристику:
"Сила, которая заставляет человека, помимо сознания, правильно напасть на слово, на форму, есть языковое чутье. В языке нашем не выработалось выражения, которое бы точно соответствовало слову Sprachgefühl, и мы должны или повторять немецкий термин, или довольствоваться его дубовыми переводами -- яз ы ковое чутье, чувство речи. Это чутье ставит нас обладателями или, точнее, бессознательными воспроизводителями целой массы словесных форм -- нет возможности определить числа и бесконечных оттенков в формах и оборотах, которые могут явиться в нашей речи, особенно если принять, что каждая форма и каждое слово с новым оттенком смысла есть особое слово и особая форма. В смысле языкового чутья каждый человек обладает своим языком, и только общение, с одной стороны, литература и теория -- с другой (условные правила грамматики и стиля) сглаживают это бесконечное разнообразие. Среда устанавливает как бы централ ь ное языковое чутье.
Sprachgefühl человека есть сила, подлежащая развитию... <...> Языковое чутье -- сила в высокой степени драгоценная, потому что она открывает нам возможность творчества, с одной стороны, и понимания творчества -- с другой. Эту силу можно сравнить с совестью и чувством красоты по ее образующему значению для всей духовной жизни человека. <...>
Условия, способствующие развитию и обострению языкового чутья, имеют объективную и субъективную сторону. Объективная сторона -- это достоинства речи в окружающей человека среде и родная поэзия в ее действии на человека. Субъективная -- это восприимчивость и чуткость к поэтической, национально-художественной стихии в речи. Высшею степенью языкового чутья всегда обладали поэты: вспомним при этом из области нашей родной поэзии, что Крылов, Пушкин, Аксаков, Тургенев воспитали свое чувство речи не на иноязычных грамматиках, а на общении с народом, в речи и поэзии которого хранится живой источник творчества" (Анненский И. Образовательное значение родного языка // РШ. 1890. No 1. С. 26-28).
В докладе Анненского вопросы стиля новой русской поэзии и развития Sprachgefühl (ср. с суждениями о поэзии Майкова: КО. С. 295-297) связывались воедино: "Но я говорю здесь о стиле лишь в широком смысле этого слова, т. е. о повышенном чувстве речи и признании законности ее эстетических критериев, как об элементе общественного сознания" (КО. С. 96).
5 См.: КО. С. 99-103, 111.
6 Бальмонт Константин Дмитриевич (1867-1942) -- поэт, переводчик, литературный критик, очеркист.
О взаимном внимании Анненского и Бальмонта см. подробнее: ИФА. И. С. 184.
Позволю себе здесь несколько пополнить библиографический перечень публикаций (ИФА. II. С. 184-185), в которых так или иначе затрагиваются различные аспекты проблемы "Анненский и Бальмонт": Камерный театр // Вестник театра. 1919. No 45. 9-14 дек. С. 13. Без подписи; Колпакчи Л. Камерный театр: Спектакль памяти Анненского // Вестник театра. 1919. No 47. 23-28 дек. С. 9-10. Подпись: Лев К.; Kosny Witold. Innokentij Annenskijs "Iz Bal'monta": Anmerkungen zu einem parodistischen Text des russischen Symbolismus // Russian Literature. 1995. Vol. 37. No 4. S. 505-522.
7 Этот пассаж в состав статьи "Бальмонт-лирик" не вошел.
8 О Вейнберге и характере его отношений с Анненским см. текст 81 и коммент. к нему.
9 Ср. фрагмент воспоминаний В. Кривича: "Помню я, с каким высокомерием, а иногда и возмущенным недоумением обращался время от времени характерный библейский профиль председательствовавшего в сторону докладчика, с такой очевидностью посягавшего на священнейшие устои русской письменности. <...>
...когда Вейнберг упомянул, что "во всяком Случае Бальмонт в лице И. Ф. приобрел блестящего (или талантливого -- уж не помню) адвоката", то отец сейчас же вернул ему его неподходящее заключение, сказав с улыбкой, что "если в моем лице Бальмонт приобрел адвоката, то в лице П. И. он имеет зато еще более блестящего прокурора"" (ЛТ. С. 104).