165. Н. П. Бегичевой
Царское Село, 8.01.1908
8/I 1908
Ц. С.
Милая Ниночка, как я жалел, дорогая, что не застал Вас. У меня был, в сущности, свободен весь вечер. И теперь никого нет дома: Наташа1 и Дина в Петерб<урге> у М<арии> Ф<едоровны>2, Валентин на репетиции спектакля3. А я один, совсем один. Мне не хотелось оставаться сегодня у М<ухиных> по многим и многим причинам. Но с какой бы я радостью побыл с Вами, и чтоб было тихо, темно, странно...
Уж и не знаю, когда еще удастся попасть к Вам: много дел, так много, что прямо ни за что не принимаешься. Впрочем, это -- клевета. Я много сделал по Еврипиду и для Округа также, решительно все, что себе наметил.
Только такая, видно, моя участь, что чем более я сделаю, тем больше мне останется. Дела вырастают, как головы гидры, под пашней Геракла, или как богатыри, которые только множились, когда Илья рубил их на куски...
Сейчас бросил работу. Так захотелось поговорить с Вами.
Ника4 рассказал мне, что О<льге> Вл<адимировне>5 гораздо лучше. Ну отчего же Вы продолжаете быть не в духе, милая? Неужто так огорчает Вас судьба Гер<асимова?> Но ведь в ней же нет ровно ничего плачевного. Он ушел молодцом, совершенно доволен сам собой6, и, конечно, еще вынырнет при других обстоятельствах7. Да и пенсия славная.
Нет, Вы не оттого грустны, но отчего же? Мое письмо8, надеюсь, получили в ответ на Ваше? Е<катерина> М<аксимовна> говорила мне сегодня, что Вы на нас немножко сердиты. Но я совершенно не понимаю: по-моему, это даже и непоследовательно -- сердиться и не приехать разбранить, разнести или, если уж и видеть не хотите, ну -- письменно намылить голову. Отчего Вас теперь нет тут? Как у меня тихо, и в окна смотрит снежный сад, а вдали обещанием, которое дано другому, горит электрическая дуга -- там яркая, а здесь только мерцающая, почти томная9. Вот чьи-то следы на снегу. Проскользнула за решеткой тень экипажа. Тихо, как тихо на этой закрытой выставке blanc et noir10...
Пора работать. Прости, Ниночка.
И. Ан<ненский>
Печатается впервые по тексту автографа, сохранившегося в архиве И. Ф. Анненского (РО ГЛМ. Ф. 33. Оп. 1. No 3. Л. 31-32об.).
Публикуемое письмо написано во вторник, традиционный день заседаний Попечительского Совета учебного округа.
1 Невестка Анненского, Наталья Владимировна (см. прим. 4 к тексту 103).
2 Мария Федоровна (в замужестве Страхова) (1850 -- после 1915), одна из родных сестер Анненского, с которой его связывала, по словам его племянницы, "горячая братская любовь" (Богданович. С. 72).
Это свидетельство мемуаристки подтверждается содержанием единственного сохранившегося в архиве Анненского недатированного письма М. Ф. Страховой (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 454. Л. 30), адресованного семье младшего брата после его кончины:
Дорогая Дина Валентиновна!
Я только что сейчас все узнала. Боже<,> какое страшное непоправимое несчастье для всех нас. Милый, дорогой, любимый Кеня! Чувствую, что нельзя ничего сказать Вам в успокоение, только могу желать, дорогая, чтобы Бог дал Вам силы: у Вас дети<,> внуки. Мне так тяжело, так мучительно тяжело на сердце.
Любящая Вас М. Страхова
Валя, мой дорогой, мой бедный. Как я тебя жалею, как разделяю твою великую скорбь.
Любящая тебя Тетя
Из воспоминаний А. Н. Анненской известно, что к середине 1870-х гг. М. Ф. Анненская окончила гимназию (какую именно, пока не установлено) и давала частные уроки (Анненская. 1913. No 1. С. 73).
В цитированных выше воспоминаниях Т. А. Богданович ей уделено несколько строк, относящихся к различным периодам ее жизни:
"Молодые Анненские, особенно оба брата, старший и младший, и сестра Мария Федоровна, обладали сатирической жилкой и стихотворным дарованием. Они постоянно писали шуточные стихотворения друг на друга и на других временных обитателей квартиры" (Богданович. С. 67-68).
"Сама Мар<ия> Фед<оровна> тоже не избежала семейного издевательства. Она не была красива и отличалась в молодости исключительной худобой.
Дразнили ее молодым доктором из хохлов, без практики, который жаловался на свою судьбу:
"Раз пришов я в лечебницу,
Да потом и каюсь.
Увидав там жердь-девицу,
Да по ней и маюсь".
О ней же кто-то пел:
"В карете пара вороная
Вас мчит в наряде дорогом,
А Юрий, юностью пленяя,
Ходил на практику пешком".
Соответствовало действительности только последнее, остальное плод чистой фантазии: ни кареты, ни пары, ни дорогого наряда у "жердь-девицы" никогда не бывало.
Вышла она замуж по страсти, очень неудачно, похоронив в замужестве свою незаурядную даровитость и задатки несомненного литературного и педагогического таланта. Все ее ученики обожали ее, я с детства помню ее исключительно талантливые и остроумные рассказы" (Там же. С. 70-71).
Уже выходя за пределы семейного предания, Т. А. Богданович рассказывала о том времени, когда Мария Федоровна жила "со своими двумя детьми и старой матерью" в семье Н. Ф. и А. Н. Анненских в Нижнем Новгороде (Там же. С. 119). Вспоминая один из эпизодов, имеющих отношение к периоду ее обучения на Высших женских курсах, мемуаристка писала:
"Дядина сестра, тетя Маша, к тому времени окончательно разошлась с мужем, и так как он очень мало давал ей, она стала сдавать комнаты жильцам. Приехав в Петербург, я уговорила ее сдать комнаты мне и моим подругам, подав директору заявление, что все мы пятеро ее племянницы. Директор смотрел на формальную сторону сквозь пальцы и дал разрешение.
Жить у тети Маши всем нам было очень приятно, хотя особого порядка у нее в доме никогда не было, и кормила она нас очень посредственно. Сама она никогда не была хозяйкой, а кухарка ее Матрёша отличалась более любопытством, чем кулинарными талантами" (Там же. С. 177).
Несколько строк в своих мемуарах посвятила ей и внучатая племянница, вспоминая о смерти А. Н. Анненской: "...бабушкино состояние настолько ухудшилось, что Шура поехала и привезла тетю Машу: "попрощаться". Дедушкину сестру, тетю Машу, мы, пожалуй, любили больше всех наших родственников. Сегодня она была сама на себя не похожа. Новое неожиданное горе, прощание с "Сашенькой", которую она очень любила с самой юности, ее совершенно сразило. От ее обычной живости не осталось и следа.
Мы забрались в столовой с ногами на диван и со всех сторон прижались к тете Маше, прислушиваясь к тому, что происходит в квартире.
Мимо столовой пронесли кислородную подушку -- бабушке. Потом по коридору быстро прошла медицинская сестра с черным саквояжем. И все затихло. Тетя Маша взволнованным, прерывающимся голосом стала рассказывать нам, как она узнала когда-то о смерти своего мужа. Он обманывал ее и сбежал с ее же горничной. А она продолжала страстно его любить и все ждала писем от этой самой Поли, мечтая хоть что-нибудь о нем узнать. Однажды ей подали несколько писем. Она сказала двум своим девочкам: "Сперва прочтем деловые, а "на закуску" Полино -- о папе". В этом письме Поля сообщала, что муж ее умер. Вот такая вышла "закуска".
Но это было в очень далекие дни ее молодости. А в 1912 году тетя Маша, возвращаясь из-за границы, просматривала новые журналы. И вдруг на странице журнала ей бросилось в глаза родное лицо и крупный заголовок: "Памяти Николая Федоровича Анненского". Когда до нее дошел весь трагический смысл этих слов, она закричала и лишилась чувств. Это был ее самый любимый брат" (Пащенко Т. А. Мои воспоминания // Пащенко Т. А., Позднева О. Л. В минувшем веке: Два детства. СПб.: Формика, 2002. С. 12-13).
3 О. С. Бегичева комментировала эту фразу следующим образом: ""Валентин " -- сын Анненского участвовал в великосветских спектаклях" (РО ГЛМ. Ф. 33. Оп. 1. No 6. Л. 11). На репетиции какого именно спектакля был Кривич в этот вечер, не выяснено.
4 Никита, сын Бегичевой (см. прим. 2 к тексту 126).
5 Ольга Владимировна Лесли (урожд. Лыкошина), мать Бегичевой. Информация о ней, приводимая внучкой, О. С. Бегичевой, в "Биографической заметке о Ин. Фед. Анненском и Н. П. Бегичевой" (см. вводное прим. к тексту 126), может быть несколько дополнена. Она была не только ученицей М. И. Глинки, но, вероятно, и его корреспондентом. См., в частности, письмо композитора к своей сестре, Л. И. Шестаковой, от 6 июня 1855 г. (Глинка М. Полное собрание сочинений: Литературные произведения и переписка / Ред. колл.: Т. Н. Ливанова и др. М.: Музыка, 1977. Т. II (Б) / Подгот. А. С. Розанов. С. 75-76). В том же издании (С. 206) воспроизведен текст еще одной дарственной надписи Глинки ("Милой ученице моей Ольге Владимировне Лыкошиной. М. Глинка. С.-П<етер>бург. 21 января 1855 года"), оставленной на одной из авторских рукописей и впервые обнародованной в следующем издании: М. И. Глинка. Летопись жизни и творчества / Гос. научно-исслед. институт театра и музыки; Сост. А. Орлова под ред. акад. Б. В. Асафьева. М.: Гос. муз. изд-во, 1952. С. 440.
На смерть И. Ф. Анненского она откликнулась следующими недатированными строками, обращенными к его вдове (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 454. Л. 23-23об.):
Очень сочувствую Вам<,> дорогая Дина, очень бы хотелось знать подробности смерти бедного Иннокентия Федоровича. Очень рада<,> что около вас моя Леля, которая своим сердцем, умом, ее практичностью поддержит ваши силы и энергию.
Дай Вам Бог твердость и силу перенести Ваше несчастье. Преданная Вам О. Лесли
6 Ср. со словами самого Герасимова, адресованными одному из газетных интервьюеров:
"-- Мой уход с поста товарища министра народного просвещения -- сказал О. П. -- является далеко не такой неожиданностью и совершился вовсе не так внезапно, как это можно было бы предполагать.
Истинной причиной, -- побудившей меня подать прошение об увольнении меня от занимаемой должности, является расхождение во взглядах на постановку дела народного просвещения, которых придерживаюсь я, с взглядами на этот вопрос, доминирующими в настоящий момент в правящих кругах.
Конечно, уход мой имеет некоторую связь с уходом министра народного просвещения сенатора П. М. фон Кауфмана.
Но с другой стороны, решительно никакой почвы не имеют под собой все слухи о том влиянии, которое оказала на этот факт усиленная враждебная агитация правых депутатов и правой печати
Все эти усилия правых не оказали ровно никакого влияния на мой уход,-- я покинул пост товарища министра совершенно независимо от всех этих нападок.
Оказало ли на мой уход какое-либо влияние назначение на пост министра народного просвещения члена Государственного Совета тайного советника Шварца?
Это, во всяком случае, вопрос совершенно иной, не имеющий отношения к агитации правых" (О. П. Герасимов о своей отставке // БиржВ. 2-е изд. 1908. No 2. 3 янв. С. 3. Без подписи).
7 Предчувствия Анненского отчасти оправдались, причем вовсе не в ироническом ключе.
После отставки Герасимов принимал активное участие в земском движении, будучи избранным в члены Вельского земского собрания от "первого избирательного собрания" (см.: Вельский календарь-ежегодник: 1913 г. / Издание Вельской Земской Управы Смоленской губ. Витебск: Тип. Н. Сролиовича и И. Манковича, 1912. С. 34). В годы Первой мировой войны работал во Всероссийском земском союзе, организуя материальное обеспечение российской армии. В период февральской революции 1917 г. организационный и политический опыт Герасимова оказался востребован, и 16 марта 1917 г. "председатель комитета северного фронта Всероссийского союза Герасимов" был назначен в состав Временного правительства в качестве товарища министра народного просвещения А. А. Мануйлова (см.: ЖМНП, не. 1917. Ч. LXIX. Май. Паг. 1. С. 3) и осуществлял непосредственное руководство работой Государственного комитета по народному образованию, созданного в целях разработки государственного плана, руководящих принципов, законопроектов и общих мер в области народного образования.
Позиция Герасимова в период так называемого "двоевластия" была куда более жесткой, чем у его соратника по Всероссийскому земскому союзу, министра-председателя первого и второго составов Временного правительства князя Г. Е. Львова; именно это, видимо, было главной причиной его выхода вместе с другими представителями партии народной свободы из состава Временного правительства в самом начале июля 1917 г. Такое предположение подтверждается воспоминаниями кн. С. Е. Трубецкого:
"Я сохранил о нем <июньском большевицком восстании, по терминологии Трубецкого. -- А. Ч.> удивительное воспоминание: странное сочетание полной импотенции государственной власти и еще до глубины неосознанной "всепозволенности" среди народных масс. Власть еще могла тогда ударить по бунтовщикам, но не смела этого сделать; бунтовщики уже могли бы свергнуть власть, но не верили ни своим силам, ни бессилию противника и тоже не решались это сделать...
Какие-то странные -- скорее "обозначенные", чем реальные -- столкновения происходили между защитниками "революционного порядка" и крайними революционерами. Я видел, как отступали эти "защитники порядка" перед горстью наступавших большевиков; видел, с другой стороны, и паническое бегство революционеров перед несколькими пулеметными очередями -- в воздух. Ни одного убитого, ни одного раненого...
Для всякого мыслящего человека -- мыслили тогда, однако, еще меньше чем обычно -- было совершенно ясно, что силы правительственной власти будут только падать, а сила и дерзость крайних революционных элементов, наоборот, только возрастать. Положение создавалось буквально безнадежное.
Я очень ясно помню то, что мне рассказал тогда О. П. Герасимов. Он был убежден в огромной опасности Ленина для России, и в разговоре с глазу на глаз с кн. Львовым высказал это. "Как Министр Внутренних Дел, вы обязаны, князь, его арестовать",-- говорил Герасимов.-- "Как вы хотите, чтобы я это сделал? -- отвечал Львов.-- На следующий же день Совет рабочих депутатов потребует его выпустить". -- "Я предлагаю вам такую комбинацию, -- сказал Герасимов. -- Оставаясь во главе Временного правительства, назначьте меня Министром Внутренних Дел. Я обязуюсь немедленно и "без вашего ведома " арестовать Ленина, который при попытке к бегству будет тут же убит"" (Трубецкой Сергей Евгеньевич, кн. Минувшее. Paris: YMKA-Press, 1989. С. 152-153. (Всероссийская мемуарная б-ка; Серия "Наше недавнее"; 10)).
После узурпации в России власти большевиками Герасимов не отказался от мысли о борьбе с ними, участвуя, по словам Трубецкого, в "политических заговорах", будучи членом Национального центра и Военной организации, что и привело его к заключению по доносу под стражу и гибели в тюрьме Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (см.: Там же. С. 169, 171-173, 194, 199, 207, 231).
8 Речь, очевидно, о письме от 4 января (см. текст 164).
9 Участок Эбермана был одним из немногих на Московском шоссе, которые имели электрическое освещение (см.: Груздева А. Г., Чурилова Е.Б. Историческая застройка Московского шоссе в Отдельном парке Царского Села. СПб.: Серебряный век, 2005. С. 50. (Прогулки по городу Пушкину)).
Далее упоминаемая Анненским "решетка" является практически единственным элементом усадебного ансамбля, дошедшим до нашего времени с тех пор, когда он жил на даче Эбермана: "По границе участка вдоль шоссе сохранилась историческая кованая ограда сложного рисунка, с воротами и калиткой" (Там же. С. 15).
10 Графики (фр.).