VII. На рубежѣ.
Въ ту минуту какъ Ильяшевъ подходилъ къ своей квартирѣ, къ крыльцу подъѣхала на извощикѣ закутанная женская фигура, въ которой онъ, несмотря на темноту, тотчасъ узналъ Пашу.
-- Паша, что такое? быстро остановилъ онъ ее, столкнувшись съ ней на троттуарѣ и предчувствуя какую-нибудь катастрофу.
Дѣвушка охватила его за руку.
-- Я къ тебѣ.... отцу очень дурно; ѣдемъ сейчасъ, мы всѣ тамъ головы потеряли... проговорила она быстро.-- Поѣдемъ ради-Бога.
Ильяшевъ сѣлъ съ ней на извощичьи дрожки.
-- Что же собственно такое? спросилъ онъ нетвердымъ голосомъ.
-- Ахъ, совсѣмъ плохо, забываться даже сталъ страшно какъ, Лёва! отвѣтила дѣвушка, и изъ заплаканныхъ глазъ ея полились слезы.
-- А какихъ лѣтъ будетъ? неожиданно полюбопытствовалъ извощикъ, поворачивая къ нимъ темное лицо.
Ни братъ, ни сестра ничего ему не отвѣтили.
-- Докторъ есть? спросилъ Ильяшевъ.
-- Какже, Вретищевъ уже съ часъ у насъ.
Брать хотѣлъ узнать: "что же онъ говоритъ?" и ничего не спросилъ. Какое-то смутное, сдожное и какъ будто торжественное Чувство наполняло его и слегка нажимало сердце. Страннымъ чѣмъ-то представлялась ему эта поѣздка, и странно было ему сознавать что онъ въ эти минуты чувствуетъ влажный холодъ ночнаго воздуха, слышитъ не гулкій грохотъ колесъ, стукъ оторвавшейся и бряцавшей подковы, и слѣдитъ тусклыя пятна, медленно скользившія отъ фонарей по стѣнамъ домовъ; что-то близкое и темное проступало сквозь холодноватую темноту ночи... Онъ нѣсколько разъ оглянулся на сестру, и опять ему какъ-то странно было чувствовать подлѣ себя ея опечаленный профиль и вздрагивавшее плечико.
Въ домѣ больнаго казалось тихо -- некому было суетиться. Мавра ушла за священникомъ и еще не возвращалась; Вретищевъ ходилъ по залѣ, чуть освѣщенной единственною свѣчкой, и поджидалъ Пашу.
-- Вотъ при какихъ обстоятельствахъ мы встрѣчаемся, сказалъ Ильяшевъ, пожимая ему руку.
Докторъ ничего не отвѣтилъ и пошевелилъ плечами.
-- Очень плохо? рѣшился спросить молодой человѣкъ.
-- Да, водянка разыгралась, объяснилъ докторъ.
-- Я пройду къ нему? какъ-то вопросительно сказалъ Ильяшевъ.
-- Пойдемъ, Лёва, сказала и Паша.
Больной лежалъ навзничь, согнувъ колѣнки, острые углы которыхъ странно выдавались изъ-подъ нѣсколькихъ одѣялъ, наброшенныхъ на распухшія голени. Свѣтъ низенькой свѣчки косо ложился на его небритое лицо и усиливалъ густоту тѣней, наполнявшихъ глазныя впадины и морщины. Онъ, кажется, ничего уже не видѣлъ своими полуоткрытыми глазами и хрипло дышалъ. Эти быстрыя измѣненія въ наружности отца поразили сына.
-- Да когда же это началось? спросилъ онъ, оглядываясь на Пашу и на темный уголъ, въ которомъ только-что замѣтилъ присутствіе тетки.
-- Еще вчера онъ легъ, отвѣтила Паша шепотомъ, хотя больной очевидно ничего уже не могъ слышать.
Ильяшевъ машинально подвинулъ стулъ и сѣлъ у ногъ отца. Докторъ подошелъ къ Пашѣ и пощупалъ у нея пульсъ.
-- Накиньте-ка что-нибудь на себя, а то у васъ лихорадка начинается, сказалъ онъ ей.
Паша нехотя натянула на плечи теткинъ платокъ и отошла въ сторону.
-- Вы уѣзжаете? обратилась она почти съ испугомъ къ Вретищеву, замѣтивъ что тотъ искалъ глазами шляпу.
-- Больному нельзя помочь, отвѣтилъ онъ, пожавъ плечами.
Въ темномъ углу, гдѣ сидѣла тетка, послышалось прерывистое всхлипываніе; Паша тоже залилась слезами.
-- Нѣтъ, ради Бога! остановила она доктора, схвативъ его за руку.-- Я съ ума сойду, я отъ одного страха умру!
-- Если у васъ нѣтъ трудныхъ больныхъ, посидите съ нами, попросилъ его и Ильяшевъ.-- Все-таки она спокойнѣе будетъ, добавилъ онъ, указавъ глазами на сестру.
Вретищевь ничего не возразилъ и остался. Умирающій лежалъ все въ одномъ и томъ же положеніи и повременамъ слабо и хрипло стоналъ. Явившійся священникъ хотя и былъ недоволенъ что его потревожили въ такое позднее время, но тотчасъ кротко и неспѣшно приступилъ къ совершенію печальнаго обряда: онъ со старикомъ былъ знакомъ и чрезвычайно уважалъ его за нѣкоторое сходство характеровъ.
-- Сынокъ Дмитрія Кузьмича должны быть? обратился онъ, выгребая изъ-подъ рясы сѣдые волосы, къ молодому человѣку.
Ильяшевъ машинально подтвердилъ.
-- Рѣдкой души человѣкъ вашъ батюшка, замѣтилъ какъ бы въ назиданіе ему священникъ.-- Поистинѣ можно сказать не нынѣшняго вѣка христіанинъ!
Молодой человѣкъ ничего не отвѣтилъ и только инстинктивно подумалъ что это все очень естественно, и что сѣдоголовый священникъ непремѣнно долженъ былъ выразиться этими словами.
Тетка, очень уставшая за весь день и за прошлую ночь и стѣсняемая присутствіемъ племянника, ушла къ себѣ въ комнату прилечь. Вретищевъ настоялъ чтобы Паша тоже легла, но не иначе добился ея согласія, какъ обѣщавъ расположиться въ комнатѣ больнаго на всю ночь; ему принесли подушку и кое-какъ устроили его на диванѣ. Ильяшевъ, какъ наименѣе утомленный, вызвался дежурить и разбудить всѣхъ, какъ только больному сдѣлается "хуже".
Онъ взялъ со стола попавшуюся подъ руку книгу, придвинулъ къ себѣ столикъ со свѣчкой и перевернулъ двѣ-три страницы; но онъ даже не узналъ что это была за книга. Его слишкомъ переполнили другія мысли, соображенія и впечатлѣнія. Близость неизбѣжно-готовившагося захватывала его томящимъ чувствомъ. Лицо отца, по которому, точно сквозь паутину, скользилъ закоптѣлый свѣтъ нагорѣвшей свѣчи, нагоняло на него страхъ; онъ въ первыя минуты радъ былъ что Вретищевъ остался тутъ и даже обратился къ нему съ двумя-тремя фразами, чтобы не дать ему тотчасъ задремать.
-- Такъ вы думаете, это должно скоро кончиться? рѣшился онъ еще разъ спросить, между прочимъ.
-- Во всякомъ случаѣ до утра кончится, отвѣтилъ докторъ, не раскрывая глазъ.
Ильяшеву показалось что съ этимъ отвѣтомъ все какъ-то вдругъ разомъ и ясно кончилось. Онъ почувствовалъ то странное, болѣзненное спокойствіе которое испытываютъ даже очень любящіе люди, когда убѣждаются окончательно что положеніе близкаго-больнаго безнадежно. Есть неуловимая сила, заставляющая живыхъ сознавать что имъ чуждо то чего коснулось вѣяніе смерти. Ильягевъ почти осязалъ какъ покидало его подстроенное и разнѣженное чувство жалости, которому онъ невольно подчинялся нѣсколько минутъ назадъ. Онъ инстинктивно усиливался поймать эти убѣгающія ощущенія, и не могъ. Неподвижная, полуживая фигура отца выступала въ колеблющемся свѣтѣ, какъ что-то чужое и далекое; ни жалости, ни укоризны -- одно только томительное и почти брезгливое чувство смерти.
Въ головѣ его начали толпиться другія, болѣе житейскія мысли. Онъ соображалъ что отецъ до самой смерти вѣроятно не придетъ въ память, и что ему, сыну и главному наслѣднику, до сихъ поръ неизвѣстно есть ли у старика завѣщаніе. Это обстоятельство нѣсколько смущало его; ему представилось что тотчасъ послѣ того какъ все кончится, надо будетъ произвесть поиски во всемъ домѣ, и что все-таки можетъ случиться что завѣщаніе хранится не на дому, а у какого-нибудь довѣреннаго лица, у душеприкащика, или въ судебномъ мѣстѣ. Ему представлялось обиднымъ изъ чужихъ рукъ получить свою судьбу. Но нѣтъ, успокоивалъ онъ себя мысленно,-- отецъ недовѣрчивъ, и никому не поручилъ бы такого документа. Легкая лихорадочная зыбь пробѣжала по его тѣлу. Онъ вѣдь ничего не зналъ; даже приблизительной цифры состоянія которымъ будетъ обладать черезъ нѣсколько часовъ! Менчицкій говорилъ что тысячъ тридцать билетами у старика было; но эти тридцать тысячъ могли составлять все, или только малую часть всего. Ильяшевъ чувствовалъ въ глазахъ и на лицѣ непріятный сухой жаръ; положеніе его опять представилось ему обиднымъ и глупымъ. Больной все продолжалъ лежать въ томъ же положеніи; только ротъ его раскрылся, и онъ дышалъ свободнѣе. Въ спальной было жутко-тихо; слышалось только запирательное чиканье часовъ въ сосѣдней комнатѣ, да что-то чуть-чуть бульбулькадо въ груди умирающаго, какъ будто вливалась вода въ узкое горлышко бутылки. Ильяшевъ посмотрѣлъ на Вретищева -- тотъ спалъ, заложивъ обѣ руки подъ голову.
На письменномъ столѣ, приткнутомъ одною стороной къ широкому простѣнку, лежали разныя записныя и хозяйственныя книги, а изъ-подъ нихъ высовывались неровные, пожелтѣлые края какихъ-то залежалыхъ бумагъ. Нѣкоторыя связки этихъ бумагъ имѣли дѣловую наружность и возбуждали еще прежде любопытство Ильяшева. Но весь этотъ уголъ оставался почти неосвѣщеннымъ, и еслибы молодой человѣкъ захотѣлъ пересмотрѣть бумаги, ему необходимо было бы перенести свѣчу на письменный столъ. Онъ подумалъ съ минуту, тихонько всталъ и заслоняя свѣчу рукою, чтобы свѣтъ ея не разбудилъ доктора, перешелъ съ ней на другой конецъ комнаты. Онъ сѣлъ такимъ образомъ чтобы спина его заслоняла свѣтъ отъ дивана, на которомъ дремалъ Вретищевъ, и опять развернулъ предъ собой книгу.
-- Вы спите, докторъ? окликнулъ онъ тихо, желая удостовѣриться дѣйствительно ли Вретищевъ дремалъ. Отвѣта не было; Ильяшевъ повторилъ вопросъ немного громче, потомъ еще громче -- докторъ не откликнулся. Тогда онъ быстро приподнялъ книги и вытащилъ изъ-подъ нихъ интересовавшую его кипу бумагъ.
Несмотря на желтоватый и запыленный видъ, эти бумаги оказались исписанными въ недавнее время. Верхніе листы заключали въ себѣ счеты и хозяйственныя замѣтки; Ильяшевъ нетерпѣливо отбросилъ ихъ, торопясь перебрать всю связку. Онъ былъ почти увѣренъ что если духовное завѣщаніе существуетъ, то должно находиться именно въ этой пачкѣ. Чѣмъ дальше перебиралъ онъ листы, тѣмъ болѣе убѣждался въ своемъ предположеніи самымъ характеромъ бумагъ. Содержаніе ихъ къ концу кипы становилось все серіознѣе: появились счеты Менчицкаго о продажѣ банковыхъ билетовъ, потомъ стали попадаться документы относившіеся къ покупкѣ дома и Вахновки. Старикъ, несмотря на привычку держать свои денежныя дѣда втайнѣ, былъ такъ увѣренъ что никому изъ домашнихъ не достанетъ смѣлости рыться въ его бумагахъ, что не считалъ нужнымъ прятать ихъ подъ замокъ. Пальцы Ильяшева слегка дрожали, перебирая листы; онъ охотно прочелъ бы тутъ же каждый изъ нихъ отъ начала до конца, но нельзя было терять ни минуты, пока не отыщется главное. Вдругъ глаза его упали на крупный, четкій заголовокъ: "дарственная запись" -- и прежде чѣмъ онъ успѣлъ почувствовать ударъ нервически дрогнувшаго сердца, слуха его явственно коснулись чьи-то шаги. Онъ вскинулъ глазами -- его возбужденному чувству представилась чья-то большая, темная голова, неясно обрисовавшаяся за дверьми, въ совершенно темной гостиной.
-- Кто тамъ? окликнулъ онъ во внезапномъ, болѣзненномъ страхѣ, весь блѣдный, выпрямляясь надъ столомъ.
Это была Мавра; она пришла узнать "что баринъ" и не надо ли чего-нибудь. "Ахъ, дьяволъ бы тебя взялъ", мысленно пожелалъ Ильяшевъ, прислушиваясь къ судорожно бившемуся въ груди сердцу.
-- Паша спитъ? спросилъ онъ громко.
-- Спить.
-- А тетка?
-- И онѣ спятъ.
-- Ну, и ты можетъ ложиться, мнѣ ничего не надо, отпустилъ ее Ильяшевъ.
Онъ отчасти былъ даже доволенъ что Мавра явилась: по крайней мѣрѣ онъ зналъ теперь что всѣ въ домѣ спятъ.
Онъ осторожно вернулся къ столу, отыскалъ "дарственную запись" и быстро, воспаленными глазами прочелъ ее. Этою записью Вахновка передавалась въ полное владѣніе Марьи Кузьминишны; документъ былъ составленъ окончательно и снабженъ всѣми формальностями. Ильяшевъ быстро перебросилъ нѣсколько верхнихъ листовъ той же кипы, отыскалъ замѣченные еще прежде счеты по Вахновкѣ и погрузился въ нихъ на минуту. Оказалось что имѣньице сдано на очень выгодныхъ условіяхъ въ аренду и приноситъ безъ всякихъ хлопотъ порядочный доходъ. Молодой человѣкъ отдѣлилъ отъ связки дарственный документъ, поглядѣлъ на него какимъ-то неспокойнымъ взглядомъ, сложилъ и осторожно сунулъ въ карманъ.
Еслибъ онъ оглянулся въ эту минуту, онъ замѣтилъ бы что голова Вретищева приподнялась надъ подушкой и повернулась къ нему. Но онъ, не оглядываясь, поспѣшно привелъ бумаги въ прежній порядокъ и подсунулъ подъ закрывавшія ихъ книги. Потомъ онъ перенесъ свѣчу къ постели умирающаго, составилъ два кресла и расположился на нихъ, зажмуривъ глаза и вытянувъ ноги. Чувство утомленія овладѣло имъ; ему хотѣлось спать; неясныя, болѣзненно-возбужденныя грезы тянулись, какъ паутина, предъ его зажмуренными глазами; было немножко страшно и какъ будто угарно въ этой низенькой комнатѣ, полуосвѣщенной расплывающимся свѣтомъ огарка и насыщенной присутствіемъ смерти. Ильяшеву стало думаться о томъ, что еслибъ его отецъ былъ другой -- вся жизнь пошла бы иначе; онъ на эту тему часто размышлялъ самъ съ собой. Онъ находилъ что можно было бы извинить отца, еслибы причиной его скопидомной жизни была бѣдность; но зная его средства, онъ не находилъ ему оправданія. Правда, теперь ему предстояло воспользоваться плодами экономіи; но онъ находилъ что капиталъ слишкомъ долго лежаль безъ употребленія, и что едвали не упущено время. Онъ уже потерялъ изъ виду позолоченныя рельсы, которыя жизнь приготовляетъ для избранныхъ счастливцевъ, и ему трудно лопасть на нихъ. Будь у отца другой характеръ, другія понятія -- возвращался онъ все къ той же мысли -- его съ дѣтства окружили бы тѣ мелочныя, но ничѣмъ не замѣнимыя условія. которыми такъ легко достигаются земныя блага. Онъ нашелъ бы въ семьѣ подготовленныя формы изящной свѣтской жизни, неоцѣнимыя, давнія связи съ обществомъ, постоянную, невидимую помощь своимъ цѣлямъ; сестра, съ ея наружностью, при другой обстановкѣ и другомъ воспитаніи, вышла бы блестящею свѣтскою барышней, которою онъ гордился бы въ избранномъ кружкѣ, и которая тоже невидимо и несознательно помогала бы всѣмъ его планамъ; наконецъ и самъ онъ могъ бы кончивъ курсъ не въ университетѣ, а въ одномъ изъ тѣхъ привилегированныхъ заведеній дипломъ изъ которыхъ уже составляетъ карьеру. Все это, тысячу разъ обдуманное прежде, грустно наплывало на него и выводило изъ забывчивости, нагоняемой физическимъ утомленіемъ. Въ комнатѣ становилось все темнѣе; нагорѣвшая свѣча мерцала какимъ-то пыльнымъ свѣтомъ; въ застоявшемся воздухѣ чувствовался чадъ. Глаза у Ильяшева непріятно слипались, точно засыпанные пескомъ; онъ повернулся въ своемъ неудобномъ креслѣ и старался ни о чемъ не думать. Но безпокойно настроенное воображеніе упрямо продолжало работать. Полураскрытые глаза умирающаго съ нѣмымъ укоромъ глядѣли на него сквозь копоть, застилавшую комнату; ему становилось жутко въ его креслахъ; онъ хотѣлъ пересѣсть въ другой уголъ, но утомленные члены не повиновались ему. Часы съ однообразнымъ, шуршащимъ стукомъ чикали въ гостиной, и этотъ монотонный шумъ раздражалъ его; онъ какъ будто слышалъ его все ближе, ближе; ему начало наконецъ казаться что маятникъ перемѣстился въ его собственную голову и стукнетъ то въ одинъ високъ, то въ другой. Онъ силился раскрыть глаза и чувствовалъ что какая-то паутина залѣпляетъ ихъ. Темная тѣнь наклонилась надъ намъ изъ-за плеча, и чья-то рука коснулась его. "Кто это можетъ быть"? мысленно спрашивалъ онъ себя, безсвязно соображая подробности томительной ночи. Онъ съ усиліемъ приподнялъ рѣсницы и узналъ тетку; ея иронически-прищуренные глаза злобно глядѣли на него. Холодная дрожь пробѣжала по его тѣлу. "Что вамъ надо отъ меня?" вскричалъ онъ, стараясь приподняться; но тяжелая, свинцовая рука лежала на его плечѣ, и онъ не могъ пошевелиться. Обрюзглое, желтое лицо тетки продолжало все такъ же злобно и насмѣшливо смотрѣть на него, а проклятый маятникъ громче и громче стучалъ въ виски. Вотъ и другая рука опустилась на него и полѣзла къ нему въ карманъ; онъ чувствовалъ какъ на его груда разжимались какіе-то крѣпкіе пальцы и шуршала засунутая въ карманъ бумага. Онъ хотѣлъ опять вскочить и не могъ. "Да кто жъ это держитъ меня?" спросилъ онъ въ испугѣ, и оглянувшись, замѣтилъ что Вретищевь крѣпко обхватилъ его сзади, и нагнувшись надъ нимъ, съ непріятнымъ смѣхомъ заглядывалъ ему въ лицо.-- "А, да не удастся же вамъ!" хрипло вскричалъ Ильяшевъ, и рванувшись съ нечеловѣческимъ усиліемъ, проснулся.
Нѣсколько мгновеній онъ не могъ опомниться. Въ вискахъ у него страшно стучало, глаза не ясно различали окружающіе предметы. Тяжелый сонъ его, повидимому, продолжался нѣсколько часовъ: въ окно, сквозь опущенную стору, пробивался утренній свѣтъ, и огарокъ, который забыли потушить, мерцалъ въ шандалѣ, ничего не освѣщая. Комната была наполнена тихо суетившимися лицами: старикъ былъ мертвъ, и его осторожно подымали съ постели. Тетка стояла подлѣ Ильяшева, разбудить котораго ей стоило большихъ усилій. Вретищевь уже уѣхалъ; у окна Паша, согнувшись, сидѣла на стулѣ, вздрагивая всѣмъ тѣломъ и окруженная дѣвицами Скворешниковыми, прибѣжавшими среди ночи успокоить ее, а главнымъ образомъ удовлетворить любопытству, которое въ нѣкоторыхъ слояхъ общества неодолимо возбуждается зрѣлищемъ смерти. Были въ комнатѣ и еще какія-то лица, кланявшіяся Ильяшеву и слезливо моргавшія на него глазами; ему все это отвратительнымъ показалось.
-- Неужели я такъ крѣпко спалъ? спросилъ онъ тетку, не договаривая и указывая глазами на похолодѣвшее тѣло отца.
-- Да, я едва могла разбудить, отвѣтила та разбитымъ голосомъ.
Ильяшевъ отошелъ въ сторону и осторожно опустилъ руку въ боковой карманъ: онъ еще не былъ вполнѣ увѣренъ что все случавшееся было простою галлюцинаціей. Рука тотчасъ нащупала документъ; это значительно успокоило его. Онъ чувствовалъ только нѣкоторую неловкость оттого что такъ странно проспалъ послѣднія минуты отца, и нерѣшительно подошелъ къ Пашѣ.
-- Хорошо по крайней мѣрѣ что отецъ не мучился много, сказалъ онъ, не находя чѣмъ начать.
Паша только молча посмотрѣла на него воспаленными глазами.
-- Знаешь что, тебѣ не слѣдовало бы здѣсь оставаться, по крайней мѣрѣ первые дни, продолжалъ онъ, въ самомх дѣлѣ опасаясь за сестру и разчитывая что еслибъ она переѣхала тотчасъ къ нему, ему удобнѣе было бы сблизиться съ нею.
Но Паша не захотѣла объ этомъ и слышать: ей казалось неблагодарностью бросить едва остывшее тѣло отца и не помочь теткѣ въ ея печальныхъ хлопотахъ. Это напомнило Ильяшеву что и ему предстояло еще много дѣда; онъ отозвалъ тетку и вышелъ съ нею въ гостиную.
-- Похороны потребуютъ расходовъ; я не знаю, есть ли въ домѣ какія-нибудь деньги? спросилъ онъ.
Тетка почему-то вдругъ покраснѣла.
-- Да, у покойнаго братца (она всхлипнула при этихъ словахъ) были при себѣ деньги; я спрятала, отвѣтила она.
-- Хватитъ ли? спросилъ Ильяшевъ нѣсколько подозрительно.
-- Да, хватитъ.... подтвердила тетка -- Особенный парадъ зачѣмъ же дѣлать? добавила она тотчасъ же, очень обрадованная что разговоръ такимъ образомъ естественно переходилъ на другіе предметы.
Ильяшевъ помолчалъ. Ему хотѣлось отложитъ объясненія, которыя считалъ щекотливыми, до конца похоронъ, но тетка казалась ему подозрительною. Онъ невольно подумалъ что хорошо сдѣлалъ, припрятавъ документъ на Вахновку.
-- Я теперь поѣду къ себѣ, но до обѣда вернусь, сказалъ онъ.-- При отцѣ должны быть, кромѣ денегъ, разные документы, банковые билеты.
-- Я ничего этого не знаю, рѣшительно ничего не знаю! громко вскричала тетка, опять вспыхнувъ и замахавъ руками.
Ильяшевъ поблѣднѣлъ.
-- Какъ вы ничего не знаете? Вы сами сейчасъ сказали что спрятали деньги! воскликнулъ онъ, сдѣлавъ шагъ къ двери, потому что боялся чтобы тетка не ускользнула въ другую комнату, гдѣ были чужіе люди.
-- Денегъ всего двѣсти рублей было! отвѣтила какимъ-то испуганнымъ голосомъ тетка.
На самомъ дѣлѣ ихъ было нѣсколькими сотнями больше, но Марья Кузьминишна, зная что племянникъ терпѣть не можетъ ея, сочла благоразумнымъ нѣсколько обезпечить себя на первое время и про всякій случай. По своей необразованности она едва ли сознавала вполнѣ неблаговидность такого поступка.
-- А билеты? спросилъ нетерпѣливо молодой человѣкъ.
-- Билетовъ я никакихъ не видала! отвѣчала такъ же испуганно тетка.
-- Такъ надо ихъ сейчасъ же сыскать! сказалъ съ рѣшительнымъ жестомъ Ильяшевъ.
-- Не знаю, развѣ въ шкатулкѣ спрятаны, проговорила тетка.-- Ищи пожалуста самъ, а я боюсь, боюсь! Вотъ и ключи всѣ возьми отъ меня.
И она подала племяннику тяжелую связку ключей.
-- Нельзя ли шкатулку, о которой вы говорите, сюда подать, да позвать Пашу? распорядился Ильяшевъ.
Черезъ минуту тетка вернулась, не безъ усилія таща обѣими руками казнохранилище покойнаго Дмитрія Кузьмича. Паша, недоумѣвая зачѣмъ ее позвали, тихо вошла вслѣдъ за нею и притворила за собою дверь.
-- Надо пересмотрѣть вмѣстѣ что намъ покойный отецъ оставилъ, объяснилъ ей брать.
-- Что же мнѣ тутъ смотрѣть? мнѣ все равно, сказала Паша.
-- Тебѣ непремѣнно надо быть при этомъ, отвѣтилъ Ильяшевъ.
Онъ неспокойною рукой отворилъ шкатулку. Сверху лежало нѣсколько полуимперіаловъ и старыхъ серебряныхъ монетъ 84 пробы; Анненскій крестъ, полученный покойникомъ при выходѣ въ отставку, какія-то медали и кусочки сломанныхъ золотыхъ вещицъ. Ильяшевъ все это отстранилъ и вытащилъ изъ-подъ верхняго ящика пачку банковыхъ билетовъ. Руки его сильно дрожали, когда онъ принялся считать ихъ. Билетовъ оказалось на сорокъ пять тысячъ.
-- Сорокъ пять тысячъ.... повторилъ онъ глухимъ отъ волненія голосомъ. На секунду какое-то великодушное и порывистое чувство вспыхнуло въ немъ; онъ чуть ли не былъ готовъ тутъ же отдать теткѣ припрятанную имъ дарственную запись, но тотчасъ же одумался, и бережно сложивъ билеты, засунулъ ихъ въ боковой карманъ и застегнулся на всѣ пуговицы.
-- Вы обѣ свидѣтельницы что въ шкатулкѣ больше ничего нѣтъ, объявилъ онъ нѣсколько успокоившимся голосомъ.-- Я теперь уѣду, а черезъ нѣсколько часовъ вернусь, и тогда переговоримъ, какъ это все устроить.
Тетка хотѣла что-то сказать, но замѣтивъ торопливость племянника, сочла за лучшее отложить свои интересы до болѣе удобнаго времени. Она только проводила его безпокойнымъ и растеряннымъ взглядомъ.