XV.
Заключеніе.
По мѣрѣ того, какъ истинное положеніе революціонныхъ дѣлъ вырисовывалось передъ моими глазами, въ моей душѣ происходила неожиданная для меня самого перемѣна. Съ тѣхъ поръ, какъ я сталъ нелегальнымъ, исходъ моей революціонной дѣятельности, поскольку это касалось лично меня, представлялся мнѣ не иначе, какъ въ видѣ моей смерти. На торжество революціи въ ближайшемъ будущемъ я не расчитывалъ, здоровье мое было въ очень плохомъ состояніи, такъ что, если бы даже не удалась моя попытка не отдаться живымъ въ руки жандармамъ, то все таки я былъ увѣренъ, что недолго проживу въ заключеніи. А что встрѣтиться лицомъ къ лицу съ жандармами въ окончательной формѣ мнѣ, придется, въ этомъ я ни минуты не сомнѣвался. Тѣмъ не менѣе даже въ самые критическіе моменты моей революціонной жизни, мысль о какомъ-нибудь другомъ исходѣ даже не приходила мнѣ въ голову. Когда, пріѣхавъ въ Москву, Сергѣй Ивановъ звалъ меня за-границу, я отказался поѣхать только потому, что поѣздка казалась мнѣ нецѣлесообразной въ дѣловомъ отношеніи и что, какъ я думалъ, я долженъ былъ не прекращать работы въ Россіи. Вопросъ о возможности уйти на время изъ подъ Дамоклова меча, который висѣлъ у меня надъ головою, даже не дебатировался въ моей душѣ, потому что я такъ втянулся въ дѣло, что Дамокловъ мечъ казался мнѣ однимъ изъ вполнѣ естественныхъ аттрибутовъ его. Долгъ принудилъ меня остаться въ рядахъ до естественнаго финала, который отъ моей воли не зависѣлъ. Тѣмъ болѣе я былъ удивленъ, замѣтивъ, что по мѣрѣ того, какъ я подводилъ итоги, принудительный характеръ этого чувства долга все болѣе и болѣе слабѣлъ въ глубинѣ моего духа. И когда я пришелъ къ окончательному выводу, я почувствовалъ себя свободнымъ человѣкомъ! Свободнымъ, не какъ каторжникъ, которому удалось разбить цѣпь и вырваться на волю/а какъ солдатъ, вѣрою и правдою отслужившій тяжелую службу и отпущенный по билету. Дѣлу революціи и соціализма я оставался вѣренъ душою, но я не видѣлъ своего пути, и потому не чувствовалъ себя обязаннымъ итти.
Теперь, разсуждая заднимъ числомъ, я склоненъ думать, что не чувство долга ослабѣло во мнѣ потому, что я не видѣлъ своего пути, а наоборотъ, что пути я не видѣлъ, потому что чувство долга во мнѣ ослабѣло. А ослабѣло сью, потому что за три года напряженной революціонной жизни истощился отпущенный мнѣ запасъ того рода энергіи, который необходимъ для веденія революціоннаго дѣла.
Какъ бы то ни было, я почувствовалъ себя свободнымъ и за хотѣлъ уѣхать за-границу, и для того, чтобы уйти изъ подъ Дамоклова меча, и, можетъ быть, для того, чтобы пожить другой половиной своей жизни.
Пока у меня шла ликвидація, я видѣлся время отъ времени съ немногочисленными тифлисскими народниками, наиболѣе выдающимися изъ которыхъ былъ князь Аргутинскій-Долгоруковъ, бывшій студентъ Петровской Академіи, высланный въ Тифлисъ подъ надзоръ полиціи. Если не ошибаюсь, онъ въ Москвѣ принадлежалъ къ кружку П--ва, Е--ва и др. Когда ликвидація была покончена, для меня возникъ вопросъ, имѣю ли я нравственное право подѣлиться съ революціонерами, бывшими въ сношеніяхъ со мною, тѣми результатами, къ которымъ я пришелъ. Вѣдь результаты эти вѣрны были пока только для меня. Вѣрны-ли они вообще?
А между тѣмъ, если-бы я сталъ излагать ихъ, они были бы неминуемо приняты за выраженіе мнѣній организаціи Народной Воли, сколько бы я не утверждалъ, что говорю исключительно отъ своего имени. Кромѣ того, для меня дѣло осложнялось еще тѣмъ обстоятельствомъ, что, почувствовавъ себя свободнымъ, я тѣмъ самимъ какъ бы порвалъ свою внутреннюю связь съ организаціей, и на мнѣ слѣдовательно лежала нравственная обязанность не дѣлать такихъ шаговъ, отвѣтственность за которые могла пасть на организацію въ прошедшемъ или будущемъ. Вотъ почему я о своихъ окончательныхъ выводахъ съ революціонерами не говорилъ, но ничуть не скрывалъ отъ, нихъ, что организація разбита, что невидно пока, какъ пойдетъ дѣло въ будущемъ, и что я намѣренъ поѣхать въ Парижъ для того, чтобы сообщить находящимся тамъ народовольцамъ все, что мнѣ извѣстно о теперешнемъ положеніи партіи.
Узнавъ о моемъ намѣреніи уѣхать за границу, Аргутинскій вызвался добыть мнѣ заграничный паспортъ. Когда, какъ я разсказалъ это выше, ко мнѣ пріѣхалъ въ Тифлисъ Крыловъ-Воскресенскій и сталъ убѣждать меня создать новую организацію, я, чтобы отдѣлаться отъ него, уѣхалъ во Владикавказъ, куда Аргутинскій обѣщалъ мнѣ прислать заграничный паспортъ. Это было приблизительно въ 10-хъ числахъ января 1885 г.
Во Владикавказѣ, гдѣ я сидѣлъ около мѣсяца въ ожиданіи паспорта, я видѣлся съ кавказскимъ адвокатомъ, который пріѣхалъ спеціально для свиданія со мною. Все еще исходя изъ мысли, что я не имѣю права обрубать канаты вокругъ себя, я условился съ нимъ насчетъ дальнѣйшихъ сношеній и далъ ему парижскій адресъ, который имѣлся у меня. И съ нимъ я говорилъ откровенно о настоящемъ положеніи партіи, но о будущемъ не говорилъ.
И въ Тифлисѣ, и во Владикавказѣ я получалъ письма отъ уцѣлѣвшихъ ростовскихъ революціонеровъ, которые образовали небольшую группу. Во главѣ ея стояли Остроумовъ, впослѣдствіи ставшій злостнымъ предателемъ, и Цейтлинъ.
Остроумовъ сообщалъ, что группа продолжаетъ работать и звалъ меня пріѣхать въ Ростовъ. Я обѣщалъ ему извѣстить его, когда и какимъ поѣздомъ я буду проѣзжать черезъ Ростовъ, для того, чтобы онъ могъ поѣхать тѣмъ же поѣздомъ до Таганрога и поговорить со мною по дорогѣ. Это было не очень благоразумно съ моей стороны, но отказать ему у меня не хватило духа.
Около половины февраля Аргутинскій прислалъ мнѣ, наконецъ, заграничный паспортъ, и я, не теряя времени выѣхалъ изъ Владикавказа, направляясь прямо въ Парижъ. Денегъ у меня было въ обрѣзъ, такъ что я рѣшилъ ѣхать, не останавливаясь нигдѣ. Между Ростовомъ и Таганрогомъ я видѣлся въ поѣздѣ съ Остроумовымъ, отъ котораго, впрочемъ, абсолютно ничего интереснаго не узналъ. Я сказалъ ему, что ѣду за границу и далъ ему парижскій адресъ.
Подъѣзжая къ Волочиску, я еще разъ имѣлъ случай убѣдиться въ особой милости ко мнѣ судьбы. Я зналъ, что граница была однимъ изъ пунктовъ, гдѣ Дамокловъ мечъ легче всего могъ обрушиться на мою голову. Меня очень усердно разыскивали, и Остроумовъ, между прочимъ, разсказывалъ мнѣ, что за нѣсколько дней до нашего свиданія всѣмъ полицейскимъ и жандармамъ, включая желѣзнодорожныхъ (онъ зналъ это отъ брата), показывали мою фотографію. О качествѣ паспорта, которымъ меня снабдили, я ничего не зналъ, такъ что мнѣ предстояло пройти черезъ послѣднее испытаніе, которое могло оказаться послѣднимъ и въ хорошемъ, и въ дурномъ смыслѣ. Когда по примѣру другихъ пассажировъ, которые обнаруживали какое-то странное даже нѣсколько жуткое для меня волненіе, я сталъ собирать свой ручной багажъ, ко мнѣ неожиданно подошелъ кондукторъ и спросилъ:
-- Вы, господинъ, за границу ѣдете?
-- Да, отвѣтилъ я.
-- Если желаете, я понесу вашъ паспортъ для явки, чтобы вамъ не безпокоиться самимъ.
-- А почему же всѣ другіе пассажиры должны сами предъявить свои паспорты?-- спросилъ я его.
-- Такое правило. Но у меня тамъ есть жандармскій вахмистръ знакомый, онъ наложитъ явку на паспортъ и принесетъ его сюда.
Я былъ убѣжденъ, что я узнанъ, и что меня хотятъ взять безъ скандала, когда всѣ пассажиры уйдутъ изъ вагона и будутъ заперты въ вокзалѣ. Я внимательно посмотрѣлъ на кондуктора, но на его простомъ, нѣсколько деревянномъ лицѣ я ничего не могъ прочесть. Для моихъ цѣлей мнѣ было гораздо выгоднѣе ждать прихода жандармовъ въ вагонѣ, чѣмъ идти къ нимъ въ ихъ берлогу. На побѣгъ у меня надежды не было никакой, а шуму, который произведетъ мой арестъ при болѣе или менѣе сенсаціонныхъ обстоятельствахъ, я большого значенія не придавалъ. Всѣ эти мысли съ быстротою молніи пронеслись въ моей головѣ, и собравши все хладнокровіе, на которое я былъ способенъ, я сказалъ кондуктору, что съ удовольствіемъ принимаю его предложеніе, и даже попросилъ его передать мой багажъ до Подволочиска (это тогда требовалось), для чего вручилъ ему вмѣстѣ съ паспортомъ багажную квитанцію.
Когда послѣдній пассажиръ вышелъ изъ вагона, кондукторъ оставилъ меня одного и заперъ за собою снаружи дверь. Выглянувъ въ окно, я увидѣлъ, какъ пассажиры медленно проходили между двумя рядами жандармовъ въ какой-то залъ.
Я выбралъ себѣ позицію по срединѣ вагона и сталъ ждать. Минутъ черезъ десять на площадкѣ вагона раздались шаги и дверь стала открываться. Я приготовился. Вошелъ старый, благообразный жандармъ, весь увѣшанный медалями и крестами, и, прихрамывая, приблизился ко мнѣ.
-- Вы г-нъ П.?
-- Я.
Онъ возвратилъ мнѣ паспортъ и пожелалъ мнѣ счастливаго пути. И это было все. Передъ лицомъ этого убѣленнаго сѣдинами жандармскаго патріарха мнѣ почти неловко стало за свои приготовленія.
Вагонъ сталъ вновь наполняться пассажирами, которые всѣ имѣли какой-то просвѣтленный видъ, точно они съ причастія. Передъ самымъ отходомъ поѣзда вошелъ кондукторъ и передалъ мнѣ багажную квитанцію. Я далъ ему всѣ мелкія русскія деньги, какія были у меня -- рубля полтора,-- сказавши, что онѣ мнѣ не нужны, потому что я не скоро вернусь на родину, и пожалъ ему руку. Это былъ послѣдній русскій человѣкъ, которому я пожалъ руку на русской территоріи.
Черезъ четыре дня я пріѣхалъ въ Парижъ и, оставивъ свои вещи на вокзалѣ, отправился прямо къ Тихомирову, адресъ котораго мнѣ далъ Воскресенскій. Знакомства съ Тихомировымъ я ждалъ съ большимъ интересомъ. Добравшись до avenue Reille, 9, я позвонилъ въ указанной мнѣ консьержкой квартирѣ на пятомъ этажѣ. Дверь открыла мнѣ немолодая уже дама съ широкимъ некрасивымъ русскимъ лицомъ.
-- М. Dolinski?
-- C'est ici.
Видя, что передо мною несомнѣнно русская дама, я сказалъ ей, что я только что пріѣхалъ изъ Россіи и что желалъ бы видѣть Л. А. Тихомирова. Она стала спрашивать меня, кто я такой. Я отвѣтилъ. Вдругъ дверь сосѣдней комнаты открылась, и на порогѣ появился мой дорогой товарищъ, Сергѣй Ивановъ! Съ великой и обоюдной радостью мы обняли другъ друга. Послѣ первыхъ привѣтствій Сергѣй Ивановъ повелъ меня въ комнату, гдѣ за столомъ, заваленнымъ книгами и бумагами, сидѣлъ Тихомировъ. Съ перваго же взгляда на него я почувствовалъ нѣкоторое разочарованіе. Дѣло въ томъ, что, зная Тихомирова только по нѣкоторымъ разсказамъ Сухановой и по писаніямъ его, я почему-то не иначе представлялъ себѣ его физическую личность, какъ въ видѣ очень высокаго роста блондина, съ красивымъ лицомъ, большой бѣлокурой бородой и большими сѣрыми глазами, которые должны были выражать все, что полагается выражать глазамъ такого выдающагося революціонера и писателя. А передо мною стоялъ довольно коренастый человѣкъ лѣтъ 33, ниже средняго роста, съ широкимъ, украшеннымъ рыжевато-каштановой растительностью, лицомъ и непрерывно двигающимися изъ стороны въ сторону глазами. Такія лица встрѣчаются сотнями среди смѣшаннаго населенія новороссійскаго края и сѣвернаго Кавказа. Но глаза его, несмотря на ихъ непріятную бѣготню, несомнѣнно блистали умомъ. Одѣтъ онъ былъ очень неряшливо. Платье его, которое, повидимому, никогда не чистилось, было испещрено жирными пятнами алиментарнаго происхожденія. Но мое первое непріятное впечатлѣніе, вину котораго я добросовѣстно сваливалъ на свою нелѣпую фантазію, не замедлило изгладиться, когда между нами завязался разговоръ. Вопросы, которые задавалъ мнѣ Тихомировъ, изобличали въ немъ очень умнаго человѣка, который отлично зналъ, гдѣ лежатъ узловые пункты революціоннаго движенія, и не говорилъ пустыхъ словъ. И по его вопросамъ и по выраженію его лица, когда онъ слушалъ мой подробный разсказъ о положеніи дѣлъ, можно было заключить, что выводъ, къ которому я пришелъ въ Тифлисѣ, для него не новость, и что онъ въ значительной степени раздѣляетъ его. За то Сергѣй Ивановъ ничуть не былъ согласенъ со мною. Онъ думалъ, что упадокъ народовольческаго движенія временный, что организація вновь возродится, особенно, если удастся хорошо поставить за-границей литературное дѣло. Говорилъ онъ еще, что, когда я отдохну заграницей, я стану смотрѣть менѣе мрачно на положеніе вещей.
Послѣ обѣда Тихомировъ повелъ меня къ М. Н. Оловенниковой, которая жила тогда на rue Flatters съ моей старой знакомой Г. О. Чернявской. Такъ какъ былъ день редакціоннаго собранія "Вѣстника Народной Воли," то туда-же вскорѣ пришелъ и П. Л. Лавровъ. Меня опять спрашивали, я опять рисовалъ безотрадную картину положенія партіи. И опять я увидѣлъ на необыкновенно энергичномъ и умномъ лицѣ М. Н. Оловенниковой подтвержденіе своихъ печальныхъ выводовъ. Что касается Петра Лавровича, то съ той теоретической высоты, на которой онъ стоялъ, хорошо видно было только неизбѣжное, окончательное торжество соціализма -- перипетіи-же борьбы, которая приведетъ къ этому торжеству соціализма, болѣе или менѣе скрадывались перспективой....
Изъ разговоровъ съ членами редакціи я не замедлилъ убѣдиться, что и "Вѣстникъ Народной Воли" находится въ состояніи агоніи. Это былъ послѣдній якорь, который могъ бы спасти идею партіи. Выводъ, къ которому я пришелъ въ Тифлисѣ, принялъ окончательную форму.
Вѣрный своимъ взглядамъ, Сергѣй Ивановъ уѣхалъ въ іюлѣ 1885 г. въ Россію съ цѣлью попытаться возстановить организацію. Осенью того же года онъ былъ арестованъ.
А я сталъ жить другой половиной своей жизни. Вскорѣ послѣ отъѣзда Сергѣя Иванова я былъ принятъ, благодаря своему знанію языковъ и знакомству съ химіей, въ редакцію одного химическаго парижскаго журнала, въ которомъ я состою сотрудникомъ до сихъ поръ. Это было для меня исходнымъ пунктомъ долголѣтней и небезуспѣшной научной работы.
Еще одинъ только разъ мнѣ пришлось выступить въ качествѣ бывшаго члена организаціи Народной Воли, и это при слѣдующихъ обстоятельствахъ.
Какъ то разъ лѣтомъ 1886 г. я зашелъ въ русскую библіотеку, чтобы почитать газеты и, по обыкновенію, нашелъ тамъ нѣсколькихъ читателей. Занявшись газетой, я сталъ вдругъ чувствовать на себѣ упорный взглядъ одного изъ моихъ сосѣдей. Я оглянулся. Мой сосѣдъ, смуглый молодой человѣкъ лѣтъ 18, быстро отвелъ отъ меня глаза. Еще раза два повторился этотъ самый маневръ, а потомъ я пересталъ обращать на него вниманіе: если молодому человѣку доставляетъ удовольствіе глазѣть на меня, пусть глазѣетъ.
Начитавшись, я собрался уйти домой. На площадкѣ лѣстницы я былъ настигнутъ глазѣвшимъ на меня молодымъ человѣкомъ, который взволнованнымъ голосомъ спросилъ меня:
-- Извините, пожалуйста, вы Алексѣй Павловичъ?
-- Былъ когда-то имъ.
Тутъ молодой человѣкъ, путаясь и волнуясь, сталъ говорить мнѣ, что онъ меня узналъ, потому что я нѣсколько разъ имѣлъ свиданія у него на квартирѣ съ "Заикой", и что теперь у него ко мнѣ есть дѣло. Я присмотрѣлся къ молодому человѣку, и вдругъ мнѣ вспомнилась большая комната въ мезонинѣ одноэтажнаго дома гдѣ то въ Замоскворѣчьѣ, а въ комнатѣ гимназистъ съ живыми, черными глазами, другія фигуры гимназистовъ. Всѣ гимназисты куда то исчезали, и мы съ Ивановымъ оставались вдвоемъ въ этой комнатѣ. Прежній гимназистъ и теперешній молодой человѣкъ былъ Матвѣй Фундаминскій, пріѣхавшій въ Парижъ по порученію московскаго кружка народовольцевъ, юныхъ годами, но богатыхъ энергіей. Однимъ изъ членовъ его былъ М. Р. Гоцъ. Фундаминскій привезъ отъ имени этого кружка докладную записку, въ которой обсуждалось положеніе партіи Народной Воли и предлагались мѣры къ возрожденію ея. По словамъ составителей записки, народовольческихъ силъ въ Россіи было много, но силы эти оставались разрозненными и безплодными вслѣдствіе отсутствія надлежащаго импульса. Надо было опять взяться за террористическую борьбу съ правительствомъ, возобновить и влить новую жизнь въ партійную литературу, а главное, устроить крѣпкую и сплоченную организацію. Но образованію такой сплоченной организаціи мѣшаетъ... избытокъ нелегальныхъ народовольцевъ, которые злоупотребляютъ престижемъ своей нелегальности, стремятся захватить въ свои руки веденіе революціоннаго дѣла и тѣмъ уничтожаютъ самодѣятельность въ молодыхъ членахъ партіи.
Чтобы уменьшить вредное вліяніе нелегальнаго элемента, составители записки предлагаютъ ограничить число нелегальныхъ революціонеровъ въ организаціи опредѣленнымъ процентомъ... Кружокъ обращается къ эмигрантамъ-народовольцамъ съ просьбой оказать ему содѣйствіе въ его начинаніяхъ.
Прочитавъ записку, я сказалъ Фундаминскому, что революціонными дѣлами я больше не занимаюсь, ни къ какой, организаціи не принадлежу и поэтому отвѣчать на записку не считаю возможнымъ. И я предложилъ Фундаминскому понести записку Лаврову и Тихомирову, съ которыми я его свелъ. Но я не скрылъ отъ него своихъ личныхъ взглядовъ на дѣло. Оказалось, что ни Лавровъ, ни Тихомировъ не пожелали отвѣчать на записку и отослали Фундаминскаго ко мнѣ. Я тоже отказался. Но Фундаминскій сталъ говорить, что'безъ отвѣта онъ не можетъ вернуться, и просилъ меня изложить письменно мое мнѣніе, съ которымъ онъ во многомъ соглашался. Тогда я исполнилъ его желаніе и написалъ контръ-записку, въ которой я подробно развилъ выводы изъ своей трехлѣтней революціонной дѣятельности. Фундаминскій носилъ записку Лаврову и Тихомирову, но насколько помню, отъ нихъ ни порицанія, ни похвалы не услышалъ.
Въ день отъѣзда Фундаминскаго я подъ его диктовку снялъ на всякій случай копію съ своей контръ-записки, и копію эту я недавно нашелъ въ своихъ бумагахъ.
Какъ передавалъ мнѣ недавно М. Р. Гоцъ, моя контръ-записка произвела большое разочарованіе въ московскомъ кружкѣ. Особенно огорчили ихъ мои разсужденія противъ цѣлесообразности террора при тогдашнемъ состояніи революціонныхъ силъ. Прочитавъ мою контръ-записку, Богоразъ, который былъ тогда въ Москвѣ и вмѣстѣ съ Оржихомъ возстановлялъ организацію, разсердился и сталъ писать брошюру въ защиту традиціонныхъ идей Народной Воли. Вскорѣ вся ихъ организація была скошена рукою мастеровъ, тоже знавшихъ исторію...
Еще разъ взмахнула правительственная коса послѣ 1-го марта 1887 г., и Народная Воля умерла...
Народная Воля умерла, и враги ея ликовали. Но могила ея осталась у всѣхъ на виду, какъ напоминаніе и завѣтъ, и противъ нея торжествующіе враги были безсильны. Тогда пришли Иваны Непомнящіе и стали топтать могилу, чтобы сравнять ее съ землею, потому что могила мѣшала имъ быть Иванами-Непомнящими. Но растоптать и сравнять съ землею могилу Иваны-Непомнящіе не могли, потому что она большая. А большая она, потому что много положено въ нее.
Народная Воля умерла, но сѣмя, брошенное ею въ землю, дало всходы...
А. Бахъ.
1903 -- 1904 гг.
"Былое", NoNo 1--3, 1907