XIV.
Ликвидація.
И вдругъ, какъ сквозь прорванную плотину вода, на меня хлынулъ потокъ мыслей, сомнѣній, воспоминаній, отъ которыхъ я до тѣхъ поръ упорно и болѣе или менѣе успѣшно отбивался.
Оглушенный, я растерялся и почувствовалъ предсмертную тоску... Но мало-по-малу я сталъ приходить въ себя, и умъ сталъ работать болѣе методически. Что случилось? Что измѣнилось?
Сидя часами неподвижно въ неуютной комнатѣ, которую я снялъ у какой-то старой, доброй грузинки, я вновь переживалъ все свое идейное прошлое и старался уяснить себѣ свое положеніе...
Я выросъ въ деревнѣ и любилъ народъ раньше, чѣмъ я былъ способенъ воспринять какія бы то ни было идеи о "долгѣ" по отношенію къ нему. Любилъ я его, какъ любилъ ниву, волнуемую легкимъ вѣтромъ въ жаркій лѣтній день, или жаворонка, который, трепеща крылышками высоко надъ землею, бросаетъ въ пространство свою жизнерадостную, серебристую пѣснь. Я любилъ его, потому, что былъ въ общеніи съ нимъ. Когда пришли идеи, онѣ только освѣтили и освятили эту любовь, но вызвана она была не ими.
Любя природу, я рано почувствовалъ стремленіе къ познанію ея, но осмыслялось это стремленіе только послѣ того, какъ я прочелъ Писарева,-- мнѣ было тогда 15 лѣтъ. Отъ него же я узналъ, что я долженъ приносить пользу обществу. И, смотрите, какъ все это тогда хорошо и складно выходило! Занимаешься себѣ естествознаніемъ -- меня и тогда уже особенно интересовала біологическая химія,-- излагаешь популярно (непремѣнно!) свои и чужія изслѣдованія, и выходитъ изъ этого сама собою польза обществу. А что такое "общество", объ этомъ вопросъ опредѣленно не ставился, потому что и такъ все_было ясно.
Но вскорѣ -- это было въ 1874 г., и я былъ тогда въ 7-мъ классѣ кіевской 2-й гимназіи -- ко мнѣ стали попадать запрещенныя книжки того времени, и глаза у меня стали открываться. Я узналъ, что общество распадается на "народъ" -- это тѣ самые люди, Грицьки и Опанасы, которыхъ я съ дѣтства любилъ, самъ не зная за что -- и не народъ. У народа я оказался в" неоплатномъ долгу и обязанъ былъ ему служить, не народу же я никакой пользы не долженъ былъ приносить.
И опять это очень хорошо сложилось, что въ качествѣ неоплатнаго должника и безсрочнаго слуги я былъ прикомандированъ именно къ народу, который я любилъ, и вышелъ чистымъ передъ не-народомъ, къ которому опредѣленныхъ чувствъ не питалъ. Но была тутъ и оборотная, для меня очень непріятная, сторона медали. Дѣло въ томъ, что обществу я могъ служить, занимаясь въ свое удовольствіе естествознаніемъ, потому что само это занятіе составляло опредѣленную и даже почетную службу. Но народу отъ моихъ научныхъ занятій было ни тепло, ни- холодно. Скорѣе даже холодно, потому что я тратилъ -- по тогдашнему -- на пустяки мое время и силы, которыя принадлежали по праву народу. Цѣльность моего міровозрѣнія потерпѣла крушеніе. Въ душѣ моей возникъ конфликтъ между "долгомъ" и стремленіемъ уйти всецѣло въ науку,-- конфликтъ, который прошелъ черезъ всю мою жизнь сознательнаго человѣка и который кончится только вмѣстѣ съ нею...
Окончивъ гимназію (въ 1875 г.), я поступилъ въ кіевскій университетъ на естественное отдѣленіе физико-математическаго факультета и сталъ заниматься науками. Но вмѣстѣ съ тѣмъ я немало времени посвящалъ на изученіе "соціальнаго вопроса". Я внимательно прочелъ все, что могъ достать по этому вопросу, включая "Капиталъ" Маркса. Мало по-малу у меня выработалось соціалистическое міровозрѣніе, которому я остаюсь вѣренъ до сего дня.
Замѣчательно, что въ этотъ періодъ моей жизни (76 и 77 гг.) это мое соціалистическое міровозрѣніе не носило императивнаго характера и мирно уживалось рядомъ съ чисто-научными занятіями. Вышесказанный конфликтъ между долгомъ и наклонностями дремалъ въ глубинѣ моего духа. Въ значительной степени это объясняется тѣмъ, что я не видѣлъ, какъ примѣнить это міровозрѣніе къ служенію народу.
Движеніе въ народъ, которое несомнѣнно было пробнымъ полетомъ молодой революціонно-соціалистической интеллигенціи -- здѣсь не мѣсто останавливаться на тѣхъ благоглупостяхъ, которыя были наговорены объ этомъ замѣчательномъ историческомъ явленіи иностранными и отечественными мудрецами, невидящими дальше своего носа -- движеніе въ народъ закончилось неудачей и возобновлять попытку не представлялась тогда возможнымъ. Правда, Кіевъ былъ тогда центромъ группы такъ называемыхъ "бунтарей", которые тоже собирались въ народъ ни болѣе, ни менѣе, какъ для того, чтобы поднять его на вооруженный бунтъ. Но, хотя одинъ изъ главныхъ дѣятелей этой группы, Чубаровъ ("капитанъ", казненный въ Одессѣ въ 1879 г.), довольно часто приходилъ ко мнѣ на квартиру и велъ разговоры, я не чувствовалъ ни малѣйшей наклонности пристать къ бунтарямъ. Какъ извѣстно, эти послѣдователи Бакунина считали возможнымъ произвести революцію посредствомъ небольшихъ, но отборныхъ отрядовъ, которые, переходя изъ деревни въ деревню, будутъ поднимать народъ, передѣлять землю и увеличивать свои ряды все новыми и новыми силами до тѣхъ поръ, пока расходившееся народное море... и т. д. Для этого они вербовали людей и запасались револьверами и даже сѣдлами. Я недурно стрѣлялъ и держался на лошади не хуже, если не лучше, чѣмъ любой изъ бунтарей. Но я не могъ тогда связать въ практическую программу дѣйствія, мое умѣніе стрѣлять и ѣздить верхомъ съ тѣми идеями, которыя я составилъ себѣ о соціализмѣ и, вѣроятно, поэтому остался въ сторонѣ отъ этого движенія.
Замѣчу кстати, что Чубаровъ приходилъ въ мою квартиру не столько ради меня, сколько для одного рослаго деревенскаго парня, моего земляка, который жилъ у меня и готовился при моемъ содѣйствіи къ экзамену въ учительскую семинарію { Объ этомъ эпизодѣ и объ участи этого парня я разсказалъ въ небольшомъ очеркѣ "Прокопъ", который я написалъ въ Парижѣ въ 1885 т. Онъ долженъ храниться гдѣ нибудь въ архивѣ "Вѣстника Народной Воли".}. Кромѣ бунтарей въ концѣ 77-го и началѣ 78-го г. существовали среди молодежи и другія группы съ революціонными или, правильнѣе, съ оппозиціонными тенденціями. Существовалъ такъ называемый студенческій "клубъ", однимъ изъ главныхъ дѣятелей котораго былъ "черный" Михалевичъ (былъ еще одинъ Михалевичъ, свѣтлый блондинъ, и онъ назывался "бѣлымъ"). Бывалъ и я въ этомъ клубѣ и слышалъ рефераты Подолинскаго, тогда только что вернувшагося изъ за границы. Насколько припоминаю, эти рефераты, также какъ и тенденціи "клуба", носили украинофильски-конституціонный характеръ и были, вѣроятно, отраженіемъ идей Драгоманова. Пристать къ этому теченію я тоже не чувствовалъ ни малѣйшей склонности.
Въ это же время стали возникать слухи объ образованіи "партіи" съ новой соціально революціонной программой, а весною 78 то года появились прокламаціи за красной печатью "Исполнительнаго Комитета Соціально-Революціонной Партіи". Это были первые отблески приближавшейся грозы. Я вышелъ изъ душевнаго равновѣсія, и "два сердца" стали бороться въ моей груди. Въ концѣ концовъ къ чорту пошла наука, и, когда весною того года возникли студенческія волненія, я съ головою окунулся въ нихъ и вынырнулъ черезъ нѣкоторое время въ не столь отдаленныхъ...
Сначала въ Бѣлозерскѣ, а потомъ въ Новомосковскѣ и Бахмутѣ, Екатеринославской губ., куда меня перевели по болѣзни (у меня обнаружился туберкулезъ легкихъ), я слѣдилъ, какъ могъ, за тѣмъ, что творилось тогда на Руси. Въ концѣ 78-го года мнѣ попалъ въ руки номеръ "Земли и Воли", но по немъ я не могъ выяснить себѣ характеръ новаго движенія. Гораздо яснѣе стало для меня положеніе, когда годъ спустя "Земля и Воля" распалась на "Народную Волю" и "Черный Передѣлъ".
Программа "Чернаго Передѣла" показалась мнѣ не реальной, главнымъ образомъ потому, что, отвергая всякую политическую борьбу, она заранѣе отказывалась отъ могучаго орудія для поднятія самосознанія массъ и крайне'' нецѣлесообразно суживала сферу своего дѣйствія. Кромѣ того "Черный Передѣлъ" игнорировалъ городскихъ рабочихъ, которые гораздо болѣе подготовлены жизнью къ воспринятію соціалистическихъ идей, чѣмъ крестьяне.
Рѣшеніемъ "судебъ капитализма" я тогда не занимался, но зналъ, что въ Россіи существуетъ капиталистическое производство съ его фабриками и заводами, и что существуютъ поэтому фабричные и заводскіе рабочіе, которые должны были быть авангардомъ соціально-революціонной арміи.
Я стараюсь по возможности передать свои тогдашнія мысли и впечатлѣнія, избѣгая тѣхъ поправокъ и, видоизмѣненій, которыя были внесены въ нихъ позднѣйшими наслоеніями. Поэтому я ничуть не утверждаю, что правильно постигъ тогда сущность "Чернаго Передѣла". Возможно и даже вѣроятно, что при нѣкоторомъ стараніи въ немъ можно найти зачатки того единоспасающаго пониманія соціализма, которое изъ Чернопередѣльцевъ сдѣлало россійскихъ соціалъ-демократовъ... Теперешнимъ потомкамъ "Чернаго Передѣла" покажется; вѣроятно, смѣшнымъ упрекъ, который я нѣкогда мысленно обращалъ къ ихъ прародителю въ игнорированіи городскаго пролетаріата. Да отнесутся они снисходительно къ этому грѣху моей молодости!
Насколько не понравилась мнѣ программа "Чернаго Передѣла", настолько же пришлась мнѣ сразу по вкусу программа "Народной Воли"... Я пишу здѣсь не исторію "Народной Воли", а даю только "свидѣтельскія показанія" о ней. Историкъ опредѣляетъ, чѣмъ въ дѣйствительности была знаменитая "Программа Исполнительнаго Комитета", я же могу только сказать, какъ она отразилась въ моемъ умѣ, какъ направила мои дѣйствія.
Прежде всего очень по душѣ пришлась мнѣ первая же фраза программы: "По основнымъ своимъ убѣжденіямъ мы соціалисты-революціонеры". Я зналъ, что существуетъ одинъ только соціализмъ, революціонный, потому что онъ является единственно логическимъ выводомъ изъ классовой структуры современнаго общества. Былъ я также болѣе или менѣе знакомъ съ соціалистическимъ движеніемъ въ Западной Европѣ и чувствовалъ, что этимъ своимъ заявленіемъ партія "Народной Воли" какъ бы пріобщается къ всемірному соціализму, выразителемъ котораго былъ "Интернаціоналъ", А это мнѣ казалось чѣмъ то очень хорошимъ.
Что касается примѣненія этихъ "основныхъ учрежденій" къ условіямъ русской жизни, то и тутъ мнѣ казалось, что программа Исполнительнаго Комитета ставитъ вопросъ вполнѣ правильно.
Какъ извѣстно, движеніе въ народъ вызвало со стороны правительства жестокія преслѣдованія противъ передовой части интеллигенціи. Преслѣдованія эти показали, что правительство не намѣрено допустить пропаганду соціалистическихъ идей, въ какую бы мирную форму она не отливалась. Какъ естественная реакція противъ правительственныхъ гоненій, у болѣе активныхъ элементовъ революціонно-настроенной интеллигенціи возникло стремленіе вступить въ непосредственную борьбу съ полицейскимъ строемъ, который мѣшалъ осуществленію ихъ завѣтныхъ желаній. Отсюда до общаго положенія, что нельзя работать для распространенія соціалистическаго идеала, игнорируя политическія условія, оставался одинъ только шагъ, и шагъ этотъ былъ сдѣланъ "Народной Волей". Ставя въ первую линію борьбу съ самодержавіемъ, Народная Воля вполнѣ, какъ мнѣ казалось, раціонально учитывала тогдашнее настроеніе общества. Турецкая кампанія и предшествовавшее ей движеніе на Балканахъ расшевелили общественную мысль и вызвали въ ней запросы, болѣе или менѣе ясное отраженіе которыхъ можно найти даже въ легальной литературѣ того времени. "Всѣ" желали и ждали чего то, причемъ повѣтріе распространилось даже на такіе элементы общества, которые не умѣли въ точности опредѣлить, хотѣлось ли имъ "конституціи" или "севрюжины съ хрѣномъ". Особенное оживленіе замѣтно было среди болѣе передовой интеллигенціи. Я помню рѣзкіе толки и горькія нареканія по поводу того, что Болгарія и даже Турція удостоились конституціи, а мы остаемся въ положеніи безправныхъ рабовъ и т. д. И, такъ какъ повѣтріе фрондированія замѣчалось болѣе или менѣе всюду, то ничего не было легче, какъ вывести изъ него заключеніе, что самодержавіе подгнило, что въ обществѣ и -- скачекъ!-- въ народѣ назрѣли и назрѣваютъ революціонные элементы, которые нужно только сорганизовать для совмѣстнаго и единовременнаго напора, чтобы переворотъ совершился. Такъ думалось мнѣ, такъ думалось и многимъ другимъ моимъ современникамъ, которые въ программѣ Исполнительнаго Комитета съ радостью увидѣли какъ бы отраженіе и осуществленіе своихъ мыслей.
Введеніе политической борьбы въ программу соціально-революціонной партіи представлялось мнѣ тогда въ высшей степени раціональнымъ и по соображеніямъ "научнаго" характера. Я не даромъ начитался исторіи. Изъ моихъ чтеній я вынесъ понятіе, что прогрессъ общества осуществляется борьбою общественныхъ группъ, изъ которыхъ оно состоитъ. Вся исторія наполнена борьбою. Боролась въ Западной Европѣ королевская власть съ феодализмомъ, буржуазія съ феодализмомъ и королевской властью, а теперь "четвертое сословіе" вступаетъ во имя своихъ классовыхъ интересовъ въ борьбу съ буржуазіей. А у насъ? Съ тѣхъ поръ какъ царская власть раздавила остатки народнаго самоуправленія и раздѣлалась съ слабыми попытками бояръ внести въ нее кой какія ограниченія, элементъ сознательной групповой борьбы, главный двигатель общественнаго прогресса, отсутствуетъ въ русской исторіи. И вотъ теперь Народная Воля впервые поднимаетъ знамя организаціонной борьбы противъ самодержавной царской власти. Борьбы во имя интересовъ буржуазіи, господство которой должно было повидимому стоять на исторической очереди? Нѣтъ, потому что соціалистическая- по своему міровозрѣнію и по своимъ стремленіямъ, революціонная интеллигенція, создавшая "Народную Волю", ставила себѣ задачи, которыя только частью совпадали съ интересами буржуазіи, а въ остальномъ были прямо противоположны имъ. Тотъ фактъ, что борьбу противъ самодержавія подняла не россійская буржуазія, аморфное состояніе которой было тогда для всѣхъ очевидно, а революціонная интеллигенція, выступившая, какъ представительница интересовъ эксплуатируемыхъ, казался мнѣ въ высшей степени знаменательнымъ.
Какъ и многіе другіе, я умилялся тогда духомъ передъ знаменитыми "устоями" народной жизни, пѣвцомъ которыхъ былъ Златовратскій. Связывая вышеуказанный фактъ съ "общинными идеалами" русскаго народа, я видѣлъ въ немъ проявленіе своеобразности русской исторіи,-- своеобразности, открывавшей весьма широкіе горизонты на будущее...
Повторяю, я стараюсь воспроизвести какъ можно точнѣе тѣ взгляды, которые выработались у меня въ то время на "Народную Волю" и которые я неоднократно развивалъ въ кружкахъ молодежи.
Впослѣдствіи знаніе и опытъ внесли въ эти взгляды кой-какія поправки, но не объ этомъ теперь рѣчь.
И такъ вотъ какой представлялась мнѣ теоретическая основа программы "Народной Воли". Что касается до практическаго примѣненія ея, то были стороны, которыя я принималъ, такъ сказать, всей душой, но были и другія, которыя оставались у меня подъ сомнѣніемъ.
Исходя изъ положенія, что во всѣхъ слояхъ русскаго общества существуютъ революціонные элементы, готовые ринуться въ бой съ самодержавіемъ, нельзя было не признать раціональнымъ планъ, выработанный Исполнительнымъ Комитетомъ. Прежде всего необходимо было сплотить всѣ наличныя революціонныя силы въ крѣпкую организацію и тѣмъ координировать ихъ дѣйствія въ пространствѣ и во времени.
Но имѣющіяся силы, революціонныя по своему настроенію, не были однородны ни по своимъ тенденціямъ, ни по степени сознательности. Поэтому абсолютно необходимо было вести среди нихъ дѣятельную пропаганду соціально-революціонныхъ идей, которыя легли въ основу программы партіи, такъ какъ только выработка сознательныхъ соціалистовъ-революціонеровъ изъ болѣе или менѣе революціонно настроенныхъ людей могла привести къ осуществленію задачъ, которыя ставила себѣ партія.
Кромѣ уже существующихъ революціонныхъ силъ были элементы, которые ждали, такъ сказать, внѣшняго толчка, чтобы стать революціонными. Отсюда необходимость агитаціи. И, такъ какъ революціонное положеніе, если можно такъ выразиться, распространялось (въ теоріи) на всѣ слои общества, то ближайшей задачей партіи должна была быть постановка дѣла организаціи, пропаганды и агитаціи во всѣхъ слояхъ общества. Это казалось мнѣ въ высшей степени логичнымъ и цѣлесообразнымъ, и подъ этой частью программы Исполнительнаго Комитета я подписывался обѣими руками.
Затѣмъ шла часть, которая была у меня подъ сомнѣніемъ. Я плохо понималъ, какъ соціально-революціонная партія можетъ стремиться къ захвату власти путемъ заговора. Опять таки на основаніи того, что я вычиталъ изъ исторіи, дѣло представлялось мнѣ такъ, что совершить переворотъ путемъ заговора означаетъ насильственно подставить одного правителя вмѣсто другого въ предѣлахъ одного и того-же режима, а не замѣнить одинъ режимъ другимъ, радикально ему противоположнымъ. Такъ, по крайней мѣрѣ, было до сихъ поръ. Для замѣны же одного режима другимъ требуется соучастіе того класса, которымъ и въ пользу котораго совершается эта замѣна, т. е. требуется ни больше, ни меньше, Какъ классовая, въ которой заговоръ можетъ, пожалуй, играть роль инцидента, но не планомѣрнаго средства. Впрочемъ на мой взглядъ, эта часть программы не имѣла существеннаго значенія, по крайней мѣрѣ для ближайшаго будущаго. Какъ ни былъ я склоненъ къ оптимизму, но я не представлялъ себѣ, чтобы дѣло могло скоро дойти до захвата власти. Будемъ подготовлять соціальную революцію путемъ распространенія соціально-революціонныхъ идей, а какимъ способомъ медвѣдь будетъ сваленъ, тамъ въ свое время видно будетъ.
Гораздо больше смущалъ меня вопросъ о цѣлесообразности такъ называемаго систематическаго террора. Всякій террористическій актъ громко говорилъ чувству, главнымъ образомъ, самихъ-же революціонеровъ, на массы же оставался безъ замѣтнаго дѣйствія. Въ этомъ отношеніи удручающее впечатлѣніе произвело на меня время, послѣдовавшее за смертью Александра II, когда вмѣсто ожидаемаго взрыва народной революціи во многихъ мѣстахъ можно было слышать плачъ по царѣ-освободителѣ. Смущало меня главнымъ образомъ то, что терроръ, какъ бездонная пропасть, поглощалъ лучшія силы партіи, которыя, работая въ другомъ направленіи, принесли-бы, можетъ быть, большую пользу дѣлу народнаго освобожденія. Не хочу приводить здѣсь аргументы за и противъ террора, потому что и тѣ, и другіе вращаются исключительно въ области, недоступной точному опредѣленію. Какъ учесть вредъ и пользу террора? И если даже допустить, что это можно сдѣлать, то какъ установить балансъ, какъ опредѣлить, какое количество пользы нужно положить на вѣсы, чтобы уравновѣсить понесенный вредъ? Желябовъ говорилъ, что ведя террористическую борьбу, Народная Воля проживаетъ свой капиталъ.
И дѣйствительно, капиталъ свой она прожила, можно сказать, да послѣдней копѣйки. На первый взглядъ можетъ показаться, что это глубоко вѣрное замѣчаніе Желябова должно быть разсматриваемо, какъ аргументъ противъ террора. Но оказывается, что даже и онъ служитъ аргументомъ за терроръ, а не противъ него, потому что исторической миссіей Народной Воли было -- полечь костьми за введеніе непосредственной политической борьбы въ русскую жизны Очевидно, разсужденія тутъ ни къ чему не могутъ привести. Въ окончательномъ счетѣ признаніе цѣлесообразности террора является предметомъ вѣры, а не результатомъ умственныхъ выкладокъ. У меня этой вѣры Никогда не было и теперь нѣтъ, и я могу только искренно жалѣть, что по этому вопросу расхожусь съ товарищами, которыхъ я глубоко уважаю и люблю...
Я полагаю, что даже самые строгіе критики не обвинятъ меня въ беззаботности насчетъ принциповъ и теорій, когда я скажу, что несмотря на свое несогласіе съ нѣкоторыми частями программы партіи Народной Воли, я твердо рѣшилъ стать въ ряды этой партіи -и принять дѣятельное участіе въ ея работѣ. Дѣло въ томъ, что та часть программы, которую я принималъ безъ оговорокъ, была такъ важна въ моихъ глазахъ, что я считалъ возможнымъ войти въ партію, оставляя подъ сомнѣніемъ другую часть программы. Если можно было сомнѣваться насчетъ цѣлесообразности террора, если разсужденія о захватѣ власти не были непогрѣшимыми, то въ безусловной необходимости и полезности пропаганды соціалистическихъ идей и организаціи революціонныхъ силъ не могло быть ни малѣйшаго сомнѣнія. Этой части партійной работы я и рѣшилъ посвятить свои силы, къ ней я готовился, находясь въ ссылкѣ.
Такимъ образомъ, когда въ началѣ 1882 г. я вступилъ въ партію, я зналъ, на какую работу я иду, зналъ также, почему именно я выбралъ эту работу, а не другую. Такъ какъ особенно вреднымъ для успѣшности работы я признавалъ шатаніе мыслей и "гамлетствованіе", то, выяснивши себѣ заранѣе теоретическія основы и линію своей дѣятельности, я твердо намѣренъ былъ не перерѣшать рѣшенныхъ вопросовъ и идти своимъ путемъ. Внутреннія сомнѣнія и колебанія я старался подавить въ себѣ, а возраженіямъ извнѣ противоставлялъ готовые отвѣты, не вступая въ разсужденія по существу. Такъ шелъ я втеченіи трехъ лѣтъ по намѣченному пути, упорно не снимая наглазниковъ, которые я сознательно надѣлъ себѣ, пока не пришелъ къ мѣсту, откуда выхода я не видѣлъ. Тутъ поневолѣ пришлось снять наглазники и осмотрѣться. И, когда я осмотрѣлся, я не могъ не увидѣть, что случилось и что измѣнилось.
Случилось то, что основная посылка народовольческаго силлогизма -- существованіе въ русскомъ обществѣ революціонныхъ силъ въ количествѣ, достаточномъ для совершенія переворота -- оказалась невѣрной. Всѣ эти силы олицетворялись въ нѣсколькихъ тысячахъ болѣе или менѣе сознательныхъ революціонеровъ, которые въ нѣсколько лѣтъ были истреблены правительствомъ. Массы совсѣмъ не были затронуты движеніемъ. А разъ основная посылка невѣрна, то и весь силлогизмъ не годится.
Что измѣнилось? Измѣнилась вся постановка революціоннаго дѣла. Если нѣтъ достаточно силъ, чтобы совершить переворотъ въ ближайшемъ будущемъ, то нѣтъ надобности стремиться къ сплоченію ихъ въ крѣпкую, централизованную организацію. Въ революціонный моментъ такая организація можетъ оказать рѣшающее дѣйствіе на исходъ борьбы. Но въ періодъ подготовительной работы -- если нѣтъ силъ, то надо готовить ихъ!-- такая организація, какъ бы конспиративно она ни велась, фатально осуждена на гибель. Кто-то сказалъ, что тайна только тогда остается тайной, когда изъ двухъ человѣкъ, заинтересованныхъ въ ней, знаетъ ее только одинъ. А тутъ дѣло идетъ не о двухъ, а о десяткахъ и сотняхъ людей. Какъ бы ни былъ тщателенъ подборъ членовъ организаціи, всегда среди нихъ найдутся и люди, недосточно осторожные, и люди, способные въ критическій для нихъ моментъ стать предателями. Достаточно вспомнить мартирологъ Народной Воли, чтобы убѣдиться въ томъ, что не ловкость политической полиціи, а только неосторожность и предательство въ средѣ революціонеровъ были причиной гибели слѣдовавшихъ одна за другой организацій. Это было совершенно неизбѣжно, и на это вполнѣ сознательно разсчитывали болѣе умные изъ высшихъ полицейскихъ дѣятелей. Извѣстно, что Судейкинъ очень охотно вступалъ въ теоретическія разсужденія со своими жертвами, при чемъ бывалъ иногда цинично-откровененъ. Мнѣ передавали, что въ одинъ изъ такихъ припадковъ откровенности онъ сказалъ, не помню ужъ какому, подневольному собесѣднику, что напрасно революціонеры считаютъ правительство такимъ невѣжественнымъ. Оно, правительство, тоже знаетъ исторію и отлично понимаетъ, что революціонное движеніе нельзя искоренить; но оно также понимаетъ, что революціонное движеніе можно вполнѣ обезвредить своевременно принятыми репрессивными мѣрами. "Вы подростете, а мы васъ подкосимъ, вы подростете, а мы васъ подкосимъ", говорилъ Судейкинъ, иллюстрируя свои слова жестомъ косаря. Сильно централизованная организація имѣла несомнѣнно свои преимущества. Но она-же была причиной того, что отборнѣйшіе и цѣннѣйшіе представители революціоннаго движенія подводились систематически и притомъ болѣе или менѣе компактными массами за-разъ, подъ неумолимую косу правительства. При поверхностности тогдашняго революціоннаго движенія, результатъ долженъ былъ быть именно такимъ, какимъ онъ оказался.
Итакъ, истинное значеніе фактовъ, на которые я до тѣхъ поръ упорно закрывалъ глаза, или которые я криво толковалъ, стало для меня яснымъ. Людей нѣтъ, потому что ограниченный запасъ революціонныхъ силъ, медленно накопленный предшествующими поколѣніями былъ быстро растраченъ, новыя же силы формировались слишкомъ медленно, чтобы замѣнить павшіе ряды. По мѣрѣ того, какъ развившіяся событія давали возможность сличать дѣйствительность съ апріорными построеніями, полное несоотвѣтствіе плановъ и надеждъ Народной Воли съ тогдашнимъ соціальнымъ и политическимъ положеніемъ Россіи вырисовывалось все болѣе и болѣе. Это несоотвѣтствіе неизбѣжно должно было вызвать въ революціонной средѣ неудовлетворенность партійной программой и партійной дѣятельностью. Люди, болѣе чуткіе или менѣе предубѣжденные, чѣмъ я, стали чувствовать и обнаруживать эту неудовлетворенность раньше меня. Впервые я встрѣтилъ ее болѣе или менѣе ясно выраженной у казанскихъ скептиковъ и пессимистовъ, но тогда я преднамѣренно не сталъ вдаваться въ обсужденіе причинъ ея. Теперь, когда желѣзная рука дѣйствительности приперла меня къ стѣнѣ и заставила меня подвергнуть провѣркѣ руководящія начала моей дѣятельности, пришла и моя очередь не только почувствовать полную неудовлетворенность, но и понять смыслъ ея. А понявши, я безъ колебанія ликвидировалъ прошлое, потому что вновь надѣть наглазники я не могъ, если бы даже хотѣлъ.
Но будущее? Какъ ни велико было мое разочарованіе, моя вѣра въ жизненность революціонныхъ идей ни малѣйше не была поколеблена, и я ни на минуту не впалъ въ то пессимистическое настроеніе, порожденіемъ котораго были такія, смѣю сказать, уродливыя явленія русской общественной жизни, какъ толстовство, декадентство, ничшеянство и, не знаю еще, что. Но я не могъ не видѣть, что для русскаго общества наступалъ долгій періодъ новаго накопленія революціонныхъ силъ. Поэтому задачей уцѣлѣвшихъ остатковъ революціонной интеллигенціи должно было быть не продолженіе непосредственной борьбы съ правительствомъ, а сознательное и планомѣрное содѣйствіе этому процессу революціоннаго накопленія. До тѣхъ поръ дѣло происходило такъ, что наиболѣе дѣятельные революціонеры вырывались изъ ихъ естественной среды и становились профессіональными революціонерами. Мнѣ казалось, что эта экстенсивная система должна была быть замѣнена интенсивной, при которой сознательные революціонеры, занимаясь какой-нибудь отраслью практической дѣятельности, воздѣйствуютъ въ то же время на окружающую среду. Нужно было тщательно выращивать революціонные всходы и заботиться о томъ, чтобы они дали зерно. Для передовой интеллигенціи наступалъ періодъ культурно-революціоннаго воздѣйствія на массы.
Оглядываясь назадъ, на путь, пройденный Россіей за послѣдніе 20 лѣтъ, я и теперь еще думаю, что взглядъ, къ которому я пришелъ тогда, подводя итоги своей дѣятельности, былъ въ общемъ вѣренъ. Чѣмъ, какъ не стремленіемъ къ культурно-революціонной работѣ было неудержимое общественно-образовательное движеніе, напору котораго не могло противостоять даже правительство Александра III? А вѣдь воскресныя школы, библіотеки, издательства въ значительной мѣрѣ были въ рукахъ революціонно и соціалистически мыслящей интеллигенціи. Но даже работа чистыхъ культурниковъ фатально сводилась на предварительную обработку сырого матеріала для послѣдующаго революціонно-соціалистическаго воздѣйствія.
Да и соціалъ-демократическое движеніе, которое одно время грозило выродиться въ чистый экономизмъ, въ борьбу исключительно за улучшеніе экономическаго положенія рабочаго класса, было втеченіи долгихъ лѣтъ культурнымъ по существу и революціоннымъ только по идеѣ...
Результаты этой долгой культурно-революціонной работы теперь на лицо.
Да не подумаетъ читатель, что я тутъ мудрствую заднимъ числомъ. Напуганный разоблаченіями экспериментальной психологіи на счетъ безсознательныхъ, но тѣмъ не менѣе неблаговидныхъ продѣлокъ памяти, я и самъ не довѣрялъ бы себѣ. Но, какъ будетъ упомянуто ниже, у меня случайно сохранился документъ, который доказываетъ объективную вѣрность сказаннаго относительно результата произведенной мною идейной ликвидаціи.