XIII.
Приведеніе въ извѣстность революціонного положенія.
По указаніямъ, даннымъ мнѣ Поповымъ, я вошелъ въ сношенія съ народовольческимъ кружкомъ, наиболѣе замѣтными членами котораго были Е--въ (братъ арестованнаго), Ф--въ и Миноръ. О другихъ членахъ у меня сохранились только очень смутныя воспоминанія. Всѣ они были очень молоды, нѣкоторые изъ нихъ недавно вернулись изъ странствованій по идейнымъ дебрямъ "Молодой Народной Воли", но въ общемъ они производили хорошее впечатлѣніе. Повидавшись съ нѣкоторыми изъ нихъ порознь, я предложилъ имъ собраться всѣмъ вмѣстѣ для того, чтобы обмѣняться мыслями и выяснить положеніе. Смутно припоминаю собранія, на которыхъ присутствовало человѣкъ 8--10, но хорошо помню, что утѣшительнаго изъ этихъ собраній я вынесъ мало. Готовыхъ элементовъ для созданія серьезной группы, которая могла-бы взять въ свои руки веденіе революціонной работы въ Москвѣ, не было, а былъ только болѣе или менѣе сырой матеріалъ, изъ котораго со временемъ могли выработаться такіе элементы. Дѣло представлялось мнѣ въ такомъ видѣ, что въ Москвѣ долго еще придется заниматься исключительно*революціонно-воспитательной работой раньше, чѣмъ можно будетъ приступить къ организаціи революціонныхъ силъ въ собственномъ смыслѣ слова. Осложнялось еще въ значительной степени положеніе той специфически-московской особенностью, въ силу которой между московскими революціонными кругами и охраной существовала непрерывная связь. Буквально трудно было опредѣлить, гдѣ кончалась революціонная организація и гдѣ начиналась шпіонская. Знаменитый Зубатовъ, который въ то время впервые появился на революціонномъ горизонтѣ, былъ однимъ изъ продуктовъ этой пагубной особенности. Къ своему великому огорченію, я не замедлилъ убѣдиться, что я самъ попалъ въ сферу дѣйствія ея.
Говоря съ членами кружка о положеніи партіи, я упомянулъ, что въ ближайшемъ будущемъ предвидится полученіе сравнительно крупной суммы денегъ, и между прочимъ попросилъ ихъ дать мнѣ хорошій адресъ, по которому можно было бы перевести въ Москву 10,000 руб. Черезъ нѣкоторое время мнѣ былъ указанъ адресъ М--ра въ конторѣ Вогау. Такъ какъ о М--рѣ я уже раньше кое-что слыхалъ, то я рѣшилъ познакомиться съ нимъ лично, и черезъ нѣкоторое время между нами состоялось свиданіе у него же на квартирѣ.
М--ръ тогда только что вернулся изъ за границы, гдѣ видѣлся съ Лавровымъ и нѣкоторыми другими эмигрантами, и былъ еще полонъ заграничныхъ впечатлѣній. Несмотря на то, что ему было уже лѣтъ подъ тридцать, онъ показался мнѣ совершеннымъ новичкомъ въ революціонномъ дѣлѣ,-- новичкомъ не только въ практическомъ, но и въ идейномъ, отношеніи. Но вмѣстѣ съ тѣмъ въ немъ несомнѣнно видна была большая преданность дѣлу и готовность служить ему. Послѣ нѣсколькихъ разговоровъ съ нимъ, мнѣ пришла въ голову мысль, что, благодаря прочности его положенія, онъ могъ-бы быть очень полезенъ партіи въ роли секретаря, который на первое время велъ-бы наименѣе конспиративную часть партійныхъ сношеній и хранилъ бы зашифрованными соотвѣтственные адреса. Дѣло въ томъ, что подъ вліяніемъ разгрома, послѣдовавшаго за арестомъ Лопатина, я часто думалъ о неудобствѣ централизированія всѣхъ партійныхъ свѣдѣній въ рукахъ одного -- двухъ человѣкъ, которымъ чрезвычайно трудно обращаться конспиративно съ такимъ громаднымъ матеріаломъ. Конечно, нѣтъ никакой надобности вести поименный списокъ членовъ организаціи. Но и помимо такого списка накопляется масса конспиративныхъ свѣдѣній. Мнѣ казалось, что это неудобство и сопряженная съ нимъ опасность могли бы до извѣстной степени быть устранены, если бы весь конспиративный матеріалъ можно было разсортировать на двѣ части, особо важную и менѣе важную. Послѣдняя могла бы быть передана для манипулированія одному или нѣсколькимъ надежнымъ лицамъ съ вмѣненіемъ имъ въ обязанность хранить всѣ свѣдѣнія только въ зашифрованномъ видѣ, тогда какъ первая оставалась бы исключительно въ рукахъ власть имущихъ и могла бы вслѣдствіе ограниченности ея размѣровъ быть предметомъ сугубо бережнаго обращенія.
Первый опытъ въ указанномъ направленіи я думалъ сдѣлать съ М--мъ, который показался мнѣ подходящимъ человѣкомъ для этого дѣла, и поэтому я сталъ ближе присматриваться къ нему. Видѣлся я съ нимъ у него дома, въ богатой квартирѣ съ швейцаромъ въ одной изъ хорошихъ частей Москвы.
Разъ вечеромъ я пришелъ къ нему безъ предварительнаго уговора и, по обыкновенію, былъ введенъ въ гостинную. Когда М--ръ вышелъ ко мнѣ, я былъ пораженъ его разстроеннымъ и испуганнымъ видомъ.
-- Боже мой, зачѣмъ вы пришли?-- сказалъ онъ съ тоской.-- Васъ могутъ сейчасъ арестовать. Швейцаръ васъ видѣлъ?
-- Не только видѣлъ, но даже почтительно проводилъ до самыхъ вашихъ дверей. Въ чемъ дѣло?
-- Мнѣ дали знать, что за мной усиленно слѣдятъ жандармы, надѣясь захватить у меня революціонеровъ, которые будто бы должны явиться ко мнѣ изъ за-границы. Кромѣ того полиція знаетъ, что вы здѣсь. Объ этомъ вамъ скажетъ писатель Щ. который настоятельно требуетъ свиданія съ вами. А теперь вамъ, немедля ни минуты, надо выбраться отсюда.
Давши мнѣ указанія насчетъ того, гдѣ видѣться съ Щ., М--ръ выпроводилъ меня черезъ кухню во дворъ, откуда я вышелъ черезъ ворота на пустынный переулокъ, параллельный улицѣ, на которой стоялъ домъ. На скамейкѣ у воротъ сидѣло какихъ-то два молодца въ чуйкахъ. Я не обратилъ на нихъ особаго вниманія, считая, что они принадлежатъ къ прислугѣ богатаго дома. Но какъ только я отошелъ шаговъ на двадцать, я услышалъ, что они поднялись и пошли за мной. Я незамѣтно ускорилъ шагъ, но не замедлилъ убѣдиться съ очень непріятнымъ чувствомъ, что они не отстаютъ отъ меня. Когда я свернулъ съ переулка на большую улицу, я увидалъ въ нѣсколькихъ шагахъ впереди себя лихача, съ которымъ расчитывался только-что привезенный имъ господинъ. Послѣдній уходилъ въ домъ, когда я приблизился къ лихачу.
-- Свободный?
-- Пожалуйте, баринъ!
Нѣсколько секундъ, и я уже несся въ санкахъ по прекрасному зимнему пути, кинувъ лихачу имя моднаго трактира.
Опять судьба улыбнулась мнѣ! Оглянувшись назадъ, я увидѣлъ, что молодцы въ чуйкахъ остановились на углу и смотрятъ мнѣ вслѣдъ...
На другой день М--ръ былъ арестованъ. Высланный административнымъ порядкомъ въ Челябинскъ, онъ тамъ умеръ отъ чахотки.
Писателя Щ., бывшаго ссыльнаго, я видѣлъ мелькомъ въ Ярославлѣ, но слышалъ о немъ многое отъ нашего общаго ярославскаго знакомаго К--то. Онъ былъ, если не ошибаюсь, народникомъ, но къ народовольческой дѣятельности относился сочувственно.
По указаніямъ М--ра я въ 10 ч. того же вечера, въ который произошелъ описанный инцидентъ, поѣхалъ въ глухую часть города гдѣ-то за Сухаревой Башней и тамъ по плохо освѣщеннымъ уличкамъ добрался до совершенно темнаго церковнаго двора -- имя церкви я забылъ -- и въ домикѣ направо, который служилъ квартирой священнику, я встрѣтился съ Щ. Онъ сказалъ мнѣ, что знаетъ обо мнѣ отъ К--го, съ которымъ находится въ хорошихъ отношеніяхъ. Изъ вполнѣ вѣрнаго источника онъ узналъ, что жандармамъ извѣстно мое пребываніе въ Москвѣ; извѣстно имъ также, что я просилъ достать мнѣ надежный адресъ для полученія 10,000 р. Они надѣятся выслѣдить и взять меня. Относительно М--ра Щ. не могъ сообщить мнѣ ничего больше, чѣмъ самъ М -- ръ сказалъ мнѣ. На мой вопросъ объ источникѣ его свѣдѣній Щ. отвѣтилъ, что далъ слово ничего не говорить о немъ, но что источникъ вполнѣ вѣрный.
Сообщилъ мнѣ еще Щ., что въ Москвѣ находится жена одного кавказскаго адвоката, очень дѣльнаго человѣка, съ которымъ я видѣлся въ Ростовѣ на-Дону. Она очень желала бы повидаться со мною передъ возвращеніемъ домой.
Поблагодаривъ Щ. за услугу и условившись съ ними насчетъ дальнѣйшихъ свиданій, я вернулся къ себѣ. Нельзя сказать, чтобы на душѣ у меня было легко. Тотъ фактъ, что власти знали не только о моемъ пріѣздѣ, но и объ адресѣ для 10,000 р., показывалъ съ полной очевидностью, что, если не въ самомъ кружкѣ, съ которымъ я имѣлъ дѣло, то гдѣ нибудь близко около него, былъ предатель. Теперь, послѣ того какъ у меня въ рукахъ былъ обвинительный актъ по процессу Лопатина и товарищей, дѣло представляется мнѣ въ значительно менѣе дурномъ свѣтѣ. Сознательнаго предателя не было ни въ самомъ кружкѣ, ни, вѣроятно, по близости. Но за то были люди съ широкой московской душой и легкіе на языкъ. Зная изъ замѣтки Лопатина, что я долженъ былъ быть въ Москвѣ, жандармы отлично могли кое-что разузнать про меня при посредствѣ лицъ, стоящихъ на границѣ революціонныхъ и шпіонскихъ круговъ. Для этого вовсе не было надобности разспрашивать прямо про меня или описывать мои примѣты. Московскій революціонеръ, одаренный широкой душой, скорѣе откусилъ-бы себѣ языкъ, чѣмъ выдалъ-бы меня. Но, если-бы ему сказали, что дѣла партіи стоятъ плохо и что всѣ члены организаціи арестованы, онъ не преминулъ-бы сказать, что нѣтъ, кое-кто остался. А если-бы ему на это возразили, что остался, вѣроятно, кто нибудь изъ молодыхъ, онъ не затруднился бы сказать, что самъ видѣлъ или вѣрный человѣкъ видѣлъ собственными глазами, и не дальше, какъ вчера одного изъ старыхъ членовъ партіи. Этого одного было бы достаточно. А чтобы показать, что дѣла партіи стоятъ вовсе не такъ плохо, революціонеръ съ широкой душой могъ бы -- для вящей славы партіи -- добавить, что этотъ самый старый членъ получитъ вскорѣ 10,000 р., такъ какъ онъ просилъ указать ему адресъ для этой получки.
По всей вѣроятности, такимъ путемъ жандармы и добыли свѣдѣнія, которыя сообщилъ мнѣ Щ. Но какъ-бы то ни было, я поступилъ такъ, какъ по моему мнѣнію, слѣдовало поступить. Собравъ членовъ кружка, я разсказалъ имъ то, что узналъ отъ Щ. и заявилъ, что вынужденъ прекратить всякія дѣла съ ними и выѣхать изъ Москвы, такъ какъ кто нибудь изъ нихъ несомнѣнно состоитъ въ сношеніяхъ съ предателемъ. Но съ двумя членами этого кружка, которые показались мнѣ лучшими,-- съ Ф--мъ и, кажется, Е--мъ -- я продолжалъ видѣться и даже назначалъ имъ свиданія у себя на квартирѣ,-- довѣріе къ ихъ конспиративности, которое я оказывалъ немногимъ.
Положеніе, въ которомъ я очутился, было въ высшей степени непріятнымъ и затруднительнымъ. Оставаться при указанныхъ условіяхъ въ Москвѣ значило дерзко рисковать не только собою, но и тѣмъ дѣломъ, которое привело меня туда. Конечно, планы, съ которыми я пріѣхалъ, въ значительной степени съузились при столкновеніи съ московской дѣйствительностью. Но я все еще надѣялся кое-что устроить и для этого я и видался съ Ф--мъ и Е--мъ. Кромѣ того я ждалъ свѣдѣній изъ мѣстъ, куда я написалъ, а главное, я ждалъ Сергѣя Иванова, которому я назначилъ свиданіе въ Москвѣ. Отъ результатовъ объѣзда, который онъ долженъ былъ совершить, цѣликомъ зависѣлъ планъ нашихъ дальнѣйшихъ дѣйствій. Я рѣшилъ поэтому остаться въ Москвѣ, усилить конспиративность и положиться въ остальномъ на свое счастье. Всякій повѣритъ мнѣ на слово, когда я скажу, что чувствовалъ я себя въ это время не особенно хорошо. Мнѣ когда-то разсказывалъ офицеръ, участвовавшій въ турецкой кампаніи, что при отступленіи отъ Шибки, гдѣ турецкія пули косили русскихъ солдатъ десятками тысячъ, онъ чувствовалъ неловкость въ затылкѣ. "Неловкость! эту я ощущалъ въ спинѣ всякій разъ, когда выходилъ на улицу. Меня буквально преслѣдовалъ страхъ, что шпіоны, по тогдашнему методу, схватятъ меня сзади за руки и лишатъ возможности дѣйствовать револьверомъ. А я твердо былъ намѣренъ оказать вооруженное сопротивленіе и покончить съ собою послѣднимъ зарядомъ. Въ виду этого страха я по очень люднымъ улицамъ совсѣмъ не ходилъ, а въ другихъ мѣстахъ по возможности сторонился отъ встрѣчныхъ, особенно когда они шли не поодиночкѣ. Моя правая рука держала всегда въ карманѣ шубы револьверъ, готовый къ стрѣльбѣ.
Въ квартирѣ у себя я тоже принялъ надлежащія мѣры. Дверь своей комнаты я на ночь никогда не запиралъ. Сонъ у меня былъ очень чуткій, и я былъ увѣренъ, что меня не застанутъ врасплохъ. Если бы я запиралъ дверь, то въ случаѣ прихода жандармовъ, пришлось бы или пойти открыть дверь и быть подъ рукой у нихъ, или дать взломать ее, и тѣмъ заставить ихъ быть на сторожѣ. На ночь я всегда отодвигалъ большой умывальный столъ, который стоялъ близь моей кровати, и устраивалъ себѣ изъ него баррикаду, изъ за которой меня не сразу можно было-бы извлечь.
Случай оказывается иногда большимъ шутникомъ. Онъ заставилъ меня продѣлать генеральный маневръ, пославъ въ неурочный часъ полицію въ квартиру моихъ хозяевъ-нѣмцевъ.
Разъ ночью я былъ разбуженъ рѣзкимъ звонкомъ, отъ котораго трепещетъ сердце русскаго обывателя. Когда я очнулся, я оказался сидящимъ въ кровати съ револьверомъ въ рукахъ. Наружную дверь открыли, произошелъ короткій разговоръ, послышались тяжелые шаги нѣсколькихъ паръ ногъ, шашка стукнулась о деревянную дверь. Я моментально занялъ свою позицію.
Въ эти минуты, которыя я считалъ послѣдними своей жизни, я ощутилъ не страхъ смерти и не тотъ подъемъ духа, въ силу котораго люди, умирая, бросаютъ міру звонкую фразу,-- я почувствовалъ большую, чисто-дѣтскую жалость къ самому себѣ. Чувство это было до того неожиданнымъ для меня, что комическая сторона положенія заставила меня улыбнуться: притаился человѣкъ въ ночномъ туалетѣ за умывальникомъ съ револьверомъ въ рукахъ и преисполняется жалости къ себѣ...
Какъ во снѣ, я слышалъ, что шаги, прошли мимо моей двери и затихли въ глубинѣ корридора. Неужъ-то рядомъ со мною жилъ неизвѣстный мнѣ товарищъ? Съ четверть часа -- цѣлую вѣчность -- я простоялъ въ томительномъ ожиданіи. Я продрогъ, и зубы у меня стучали отъ холода и, вѣроятно, отъ волненія. Если-бы теперь полиція пришла ко мнѣ, рука моя не была-бы такъ тверда, какъ вначалѣ. Но она опять прошла мимо меня, увлекая за собою свою жертву. Когда наружная дверь закрылась, я опять легъ въ постель.
Утромъ я узналъ причину переполоха. У хозяевъ моихъ жилъ ихъ богатый родственникъ, который, несмотря на свое тевтонское происхожденіе и сопряженную съ нимъ высшую культуру, отлично усвоилъ себѣ привычки московскихъ саврасовъ.
Напившись пьянымъ въ загородномъ трактирѣ, онъ натравилъ на сидѣльца свою собаку, которая и покусала эту обычную жертву московскихъ гулякъ. За этотъ подвигъ нѣмецъ былъ приговоренъ къ мѣсячному заключенію. Послѣ тщетныхъ попытокъ застать его дома днемъ, полиція нагрянула на него ночью, причемъ явилась въ достаточномъ числѣ, чтобы отнять у него всякую охоту къ сопротивленію.
А мои хозяева -- нѣмцы очень извинялись передо мною за безпокойство, которое причинилъ мнѣ этотъ "höchst unangenehmer Fall"...
Въ 20-хъ числахъ ноября пріѣхалъ Сергѣй Ивановъ. Я очень обрадовался его пріѣзду, но нерадостны были вѣсти, которыя онъ привезъ. Всюду болѣе зрѣлыя революціонныя силы были вырваны изъ рядовъ, осталась зеленая молодежь, надъ которой надо работать, чтобы создать изъ нея будущую организацію партіи. Это было въ общемъ то-же заключеніе, къ которому я пришелъ въ Москвѣ. Ивановъ былъ очень разстроенъ и чувствовалъ большую усталость духа. На счетъ дальнѣйшей работы у него опредѣленныхъ плановъ не было. Онъ рѣшилъ поэтому уѣхать на время за границу, чтобы немного отдохнуть и столковаться съ заграничными дѣятелями партіи.
Звалъ онъ и меня въ Парижъ, но я отказался выѣхать изъ Россіи.
Въ отдыхѣ я особенной потребности не ощущалъ, а къ результату "столковыванія" съ эмигрантами я относился скептически: опытъ организаціи, испеченной заграницей, не могъ дѣйствовать на меня ободряющимъ образомъ. Кромѣ того положеніе казалось мнѣ менѣе безнадежнымъ, чѣмъ Иванову. Я потому просилъ его остаться со мною нѣкоторое время въ Москвѣ, чтобы общими силами выдѣлить элементы, пригодные для образованія хоть небольшой дѣлоспособной группы.
Если бы это удалось, я поѣхалъ-бы въ Петербургъ, гдѣ тогда впервые появилась соціалъ-демократическая группа, и посмотрѣлъ-бы, нельзя-ли тамъ что нибудь сдѣлать. А тамъ дальше видно было-бы.
Ивановъ съ моимъ мнѣніемъ на счетъ безполезности переговоровъ съ старыми народовольцами не согласился, но остался, какъ я его просилъ, въ Москвѣ. Когда-же черезъ нѣкоторое время мы общими силами пришли къ убѣжденію, что въ организаціонномъ отношеніи сейчасъ ничего нельзя было сдѣлать, да и не очень видно было, за что можно было приняться, Ивановъ уѣхалъ за границу. Я рѣшилъ остаться, чтобы сдѣлать еще одну попытку, о которой сейчасъ будетъ рѣчь.
Я уже упоминалъ, что Щ. говорилъ мнѣ о женѣ кавказскаго, адвоката, которая желала видѣть меня. Адвокатъ этотъ, человѣкъ умный и энергичный, но съ нѣкоторыми личными особенностями, которыя мнѣ не нравились, ходилъ когда-то въ народъ, но уцѣлѣлъ. Теперь онъ по идеямъ своимъ былъ народовольцемъ, но по обстоятельствамъ матеріальнаго и семейнаго характера активнаго участія въ революціонныхъ дѣлахъ не принималъ.
Въ бытность свою въ Ростовѣ, куда онъ нарочно пріѣзжалъ, чтобы повидаться съ революціонерами, онъ мнѣ говорилъ, что, какъ только устроятся его дѣла, онъ болѣе дѣятельно займется партійной работой. Жена его, симпатичная, немолодая уже женщина тянулась къ революціонному дѣлу, кажется, больше, чѣмъ онъ самъ. Передъ тѣмъ, какъ вернуться на Кавказъ, она хотѣла поговорить со мною о положеніи дѣлъ и посовѣтоваться, что ей дѣлать. Я совершенно откровенно разсказалъ ей о полномъ разгромѣ народовольческой организаціи -- у меня вообще было правиломъ шила въ мѣшкѣ не утаить -- и о своемъ стремленіи сплотить какую нибудь группу, которая могла-бы сколько нибудь направлять ту революціонно подготовительную работу, которой теперь, вѣроятно, еще долго придется заниматься. Не скрылъ я отъ нея и то, что мои попытки окончились до сихъ поръ полной неудачей. Какъ на причину этой неудачи я указалъ главнымъ образомъ на то, что за послѣднее время въ организацію были втянуты всѣ болѣе зрѣлые, активные элементы, которые теперь погибли сразу, не успѣвъ приготовить себѣ преемниковъ.
Тутъ она сказала мнѣ, что, если всѣ активные элементы погибли, то все же имѣется резервъ революціонно-мыслящихъ и сочувствующихъ Народной Волѣ людей, которые по тѣмъ или другимъ причинамъ не принимали въ послѣднее время активнаго участія въ революціонномъ дѣлѣ. Для той революціонно-подготовительной работы, о которой я говорю, они, можетъ быть, пригодятся. И она указала мнѣ нѣсколько человѣкъ, жившихъ на Кавказѣ и болѣе или менѣе участвовавшихъ въ движеніи 70-хъ годовъ.
Мысль ея показалась мнѣ правильной, и я рѣшилъ во всякомъ случаѣ сдѣлать попытку въ этомъ направленіи. Смущало меня нѣсколько, что аналогичныя попытки, которыя мнѣ пришлось до тѣхъ поръ сдѣлать, кончились неудачей. Но я склоненъ былъ объяснять это частными причинами.
Такъ какъ въ Москвѣ ничто меня не удерживало, то въ 10-хъ числахъ декабря я выѣхалъ оттуда на югъ съ цѣлью привести въ извѣстность резервъ революціоннаго движенія. Кромѣ указаній, данныхъ мнѣ женою адвоката и относившихся къ лицамъ, которыя ушли на Кавказъ, я получилъ нѣсколько свѣдѣній, казавшихся мнѣ тогда очень цѣнными, отъ московскихъ знакомыхъ.
Объ этомъ своемъ послѣднемъ объѣздѣ я до сихъ поръ не могу вспомнить безъ очень тяжелаго чувства. Люди, несомнѣнно интеллигентные, которые раньше какъ-ни-какъ рисковали своимъ благополучіемъ во имя идеи, оказались объятыми шкурнымъ страхомъ,-- тѣмъ рабскимъ, постыднымъ, паническимъ страхомъ, который, какъ повѣтріе, прошелъ по всей Россіи и который, напр., побудилъ тогда, одного, нынѣ выдающагося общественнаго, почти государственнаго дѣятеля сжечь письма, которыя Г. А. Лопатинъ писалъ ему когда-то по вопросамъ философскимъ и научнымъ! Страдалъ я внутренно не столько отъ непривлекательности зрѣлища, которое было у меня передъ глазами, сколько отъ сознанія, что изъ подъ этого страха за шкуру почти у всѣхъ несомнѣнно сквозило недовѣріе къ революціонной организаціи. Какъ мнѣ не больно сказать это, я чувствовалъ, что безпримѣрное по своему характеру, и размѣрамъ дегаевское предательство подорвало довѣріе къ нравственной устойчивости руководителей организаціи, а разгромъ, послѣдовавшій за арестомъ Лопатина, подорвалъ довѣріе къ ихъ дѣлоспособности. Слѣдуя одно за другимъ, въ короткій промежутокъ времени, эти два ужасныхъ событія моглибы потрясти психику гораздо болѣе устойчивую, чѣмъ та, которой была одарена тогда средняя революціонная интеллигенція.
Но и это еще было не все. По совѣсти, я не могъ не видѣть, что страхомъ за собственное благополучіе и недовѣріемъ къ организаціи нельзя было всецѣло объяснить отрицательное отношеніе "резерва" къ продолженію революціонной дѣятельности въ прежнемъ направленіи. Не всѣ представители его были одержимы въ одинаковой степени этими нехорошими чувствами. Кавказскій адвокатъ, напр., былъ вполнѣ отъ нихъ свободенъ, также какъ и нѣкоторые другіе прежніе дѣятели, съ которыми мнѣ приходилось имѣть дѣло до ареста Лопатина. Кромѣ того сильное убѣжденіе очень и очень часто торжествуетъ надъ побужденіями низшаго порядка. Но именно этого сильнаго убѣжденія у "резерва" не было. Какъ въ лучшихъ, такъ и въ худшихъ представителяхъ его чувствовалась полная неудовлетворенность прежними путями. Мало-по-малу въ моемъ умѣ стала вырисовываться такая картина положенія: престижъ партіи, завоеванный героической плеядой первыхъ борцовъ Народной Воли, погибъ; людей, которые могли бы поднять упавшее знамя и понести его дальше, нѣтъ; вѣра въ жизненность, въ цѣлесообразность программы и тактики партіи исчезаетъ. Невольно мысль стала искать внутренней связи между этими явленіями, старалась выяснить общую причину безотраднаго положенія партіи. Я почувствовалъ, что та строгая идейная дисциплина, которую я сознательно наложилъ на себя, чтобы избѣжать "гамлетствованія" въ области живого революціоннаго дѣла, начинаетъ колебаться...
Съ тяжелымъ сердцемъ и съ тяжелой головой я докатился до Тифлиса, гдѣ у меня были революціонныя связи.