БИОГРАФИЯ
Связь "мигов" -- рост жизни; но памятью "мигов" -- кипит бессознание. А на сознание падают мороки слов, что родился когда-то в Москве; из туманов растет представленье иллюзии места рождения; но я забыл, где родился, когда расступились туманы иллюзии, то обнаружилось: в месте рождения -- дыры
И нет: не история жизни: мое пребывание в арбатской квартире, гимназия, лекции Умова, книги, -- а -- зеркало, отдающее жизнь на поверхности.
Я полюбил Метерлинка1 за то, что меня повернул от себя его мир; пятилетний младенец, миры Метерлинка носил я; читая "Слепых"2, чрез одиннадцать лет я припомнил: "священник" завел меня в дебри, и -- бросил: в углах.
Метерлинк не влиял: он -- напомнил...
Напомнили образы ведьмы мне: веденье сил, прорастающих в ощущениях детства; и черт был чертой, за которой встречал меня мир; черт -- черта: она тень:
-- "Не приближайся: я -- здесь".
-- "Тебя жду..."
-- "Тебя съем".
Отойдя за черту, где Само обитает, за чтением "Заратустры", я вспомнил, что черт -- моя самость: и черти -- исчезли.
Самосознание вспомнило час, когда я прочитал тихий час Заратустры3: от этого часа кричал по ночам: мое марево детских кошмаров ("драконов" фантазии) стало страной "птеродактилей": памяти.
Ницше есть память о прошлом: не знай я в себе, что роилось в сознании Ницше в момент "Заратустры", его бы -- не понял я; в чтеньи затеплилась Жизнь моей жизни как память о жизни, которая протекала во мне до рожденья; -- "влияния" -- память о собственном действии; и потому-то история литературных влияний читается только в обратном порядке.
Шестнадцати лет все прочтенное перекрестилося в точку и бросило блески вперед и назад: все -- отчетливей вспомнилось.
Щелкнула дверь; и -- ввалился знакомец -- "брюнет из Одессы", с которым мы ехали от французской границы; его потерял я в Париже; он в Берген приплыл на "Юпитере":
-- "А!"
-- "Вы?"
-- "Опять?"
Положив котелок и расставивши чемоданы мне под ноги (будто не было Лондона, Бергена, Гавра, Парижа), -- он стал утрамбовывать мозг болтовнёю своей, разрушая нить памяти; телом, запрятанным в пестрый пиджак, что-то долго выстукивал в такт разговора:
-- "Когда это было?"
-- "Сон -- снился".
Казалось: рассказ о его похождениях в Лондоне тянется, тянется, тянется: я стараюсь понять: не могу. Пересыпает рассказы намеками на какое-то происшествие он, где замешана личность, которой пока не касается; но если его в Хапаранде4 подвергнут допросу -- заявит, что обыску подлежит эта личность; я мог кое-как догадаться, что едет шпион -- в нашем поезде. Власти узнали об этом и -- ищут шпиона средь нас; он подмаргивает мне:
-- "Эгеге!"
-- "Да ты что-то..."
-- "Чего-то..."
Черта, за которою самостно бьются во мне мои силы, иль "черт" -- появившийся спутник: прошел за черту, отдавался памяти тихого часа: брюнет из Одессы, вдруг стихнув, покорно улегся передо мной на диванчике.
Воспоминания перекрестилися в точку: я -- вспомнил.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Весенний денек; перелетают от крыши соседнего дома из рваных туманов вороны: на крышу соседнего дома: торчит вдалеке каланча: на ней -- шар: это где-то пожар; я -- начитанный отрок, ведущий дневник, застаю в кабинете отца втихомолку читающим книги -- себя: над "Вопросами Философии" я. Перевод Веры Джонстон "Отрывки из Упанишад"5. Начинаю читать.
Кое-что понимаю я в Бокле6: и понял я все в "Бережливости" Смайльса7; я даже читал Карпентера.
А это -- невнятно.
Гляжу за окна: пролетает -- ворона ли? С крыши на крышу слетает дымок, улетая: за крышу; понять, что такое рисуется перелетами клубов, -- нельзя. Так и слово: перелетает из строчек на душу, сквозь душу -- куда? Видишь -- вот, а понять, что рисуется тайнами слов, -- невозможно; душа предо мною моя -- вся сквозная: разъятые шири пространств открываются в ней перелетами слов.
Отрываюсь от чтенья: ворона -- ворона ли? Ах, другое какое-то все: непонятно, невидимо...
Видимо, слышимо -- все, чего прежде не знал, что уставилось в душу:
-- "Я -- старое".
Было. Когда это было? Я тут начался; низлетал: из вот этой невнятицы.
Нет, никогда не входил в эту комнату: нет, не развертывал Бокля. Не рос, не учился; и нет -- не родился: рождение, рост, понимание, чтенье -- орнамент: я вижу ряды миниатюр; вот все то, что себя сознавало, и то, что себя сознает, -- занавеской отдернутой перед вещей страницею; что занавеску отдернуло -- родина.
В "Упанишадах" я жил до рождения.
Родился для п_а_м_я_т_и с этого мига; и, как безумный, стоял без единого слова; мне чудился взгляд -- без единого слова, рождающий меня; на себе с той поры ощущал этот взгляд я; лица устремленного взгляда не видел: и встретил лицо после.
Двенадцатилетие проницали глаза, говорившие:
-- "Ты".
-- "Не умрешь".
-- "Не рождался".
Однажды, в решительный миг моей жизни, мне дали две карточки, изображавших два Лика (перепечатки тех карточек можете видеть в поверхностной книге немецкого мистика Гартмана) {"Unter den Adepten". Leipzig, 1901.}.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Снова большая луна выплывала из облак: уже перевал совершился; с туманов сбежало кровавое око летящего поезда; виделись в окнах горбы, на которых лежали, белея, тяжелые камни; на остановках шумели леса.
Предрассветные тучи глядели: чрез сосны -- от сосен; и -- улетали за сосны; и то, что не понял я в Англии, понял я здесь: --
-- переживания Бергена, Лейпцига, Брюсселя, Дорнаха, Лондона:--
-- светочи, перелеты, все блески мучения, ужасы, страхи --
-- оно:
-- то -- не то -- его
нет, и оно -- все же
есть; все, что было
со мной, все то было
во мне: --
-- возмущение вод, буря на море.-- Голос Безмолвия:
-- "Жди меня".
-- "В мареве"...
-- "Жди".
-- "Я -- раздамся":
И я отвечаю из марева:
-- "Душно"...
-- "Я -- в гробе".
-- "Но -- жду".