ЛЬЯН
И вот -- Христиания: вот многоверстные фиорды... Опять -- среди них затерялся я, канул; окрестности стлались: вбегая от ног прямо в небо смолистыми соснами; и -- зеленой растрепою елок; окрестности стлались, сбегая от ног лоболобыми толщами к живчикам струечек, лижущим каменистые лбы и бросающим пятна мути -- медуз! -- на приподнятый берег.
Шатаясь глазами по далям, я сел в поездок; поездок меня выбросил -- Льян {Окрестность Христиании.}.
Он сидел средь камней, протянув в бирюзовое все свои красные кровли из моховых обвалин и каменных оползней; я под разлапыми соснами вновь собирал заалевшую ягоду; шишки сухие хрустели; громадный норвежец из мызы напротив переволакивал хворост, сося свою трубочку, -- в мызу напротив: мычал свою песню без слов, пронося ее: в мызу напротив!
Здесь с Нелли когда-то, схватившися весело за руки, прыгали мы чрез продолблины, трещины, ямы -- с лобастого камня на лоб головастого камня -- к живейшим струям, ласкающим глаз вензелями своих переблесков; под нами, кивая беззвучно, смеялись над нами же: наши же лики. Нам звук разговорчивых вод полюбился; и нам полюбилися свисты синиц; и -- далекие прокраски осени (мхов и осин), и -- далекие прожелтни трав, и -- сырейшие прелости солнечных запахов отлагались в душе нам здоровьем и стойкостью; жмурилась Нэлли, следя за медузами и закрывая лицо такой маленькой ручкой, напоминающей стебелек от цветка о пяти лепестках; эти пальчики зацветали на солнце; на маленьком личике Нэлли играли лукавости, будто она, позабывши глубокие думы свои, здесь, под солнышком, переживала живейшую радость -- о чем? ни о чем, может быть; моя Нэлли -- мудреная, сложная, строгая -- начинала казаться мне фейкой над водами; проходили вверху облака -- белотаи.
И ничего, кроме -- паруса, воздухов, овоздушенных береговых очертаний и вод, не вставало пред взорами: там уже норвежец-рыбак отправлялся на рыбную ловлю на лодочке месячной по небу; тучи, и камни, и оползни обливались багрянцами: возводились окрестности в негасимые просветни; в воздухе сеялись светени: чем златимей казались они, тем сладимее были в нас души:
-- "Голубка моя, -- отчего ты -- вчера?.."
Вспоминался припадок ее беспричинного плача, когда, оторвавшись от роя бумаг, на которых начертаны были сложнейшие схемы, переплетенные в образы, Нэлли, ломая хрустевшие пальчики ручек, забилась головкой о спинку огромного кресла; и -- плакала: от неумения разрешить контрапункт быстрых схем в крест, увенчанный четырьмя головами животных1 (решалась для Нэлли проблема всей жизни ее -- знал я это наверное).
-- "Отчего эти слезы?"
Шутливо, напав на меня десятью лепестками двух ручек, зацветших багрянцами, переживая живейшую радость (о чем?), -- закрывала мне рот моя Нэлли:
-- "Смотри у меня ты -- молчи; о вчерашнем не смей говорить..."
-- "Ну, не буду, не буду: но Бога ради, не мучай себя: две недели сидишь ты безвыходно, не отрываясь от дум... Так нельзя же...
-- "Оставь",
Наши души суть просветни: лучезарились просветни оползней, туч, парусов, ясных воздухов, вод... Это было когда-то...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И то же все было теперь: под ногами хрустели еловые шишки: и просветни проговорили -- о том, чего нет, но что было когда-то; они говорили о Нэлли; и обливали багрянцами стекла приподнятой виллочки, где проживали мы, где и теперь проживает фру Нильсен2.
Товарищ, которого я здесь водил, улыбаясь широкой улыбкой, от того что мы снова на суше и что за нами не бродит шпион, непонимающим взглядом вбирал в себя все: мызы, сосны, норвежцев, зеленую кофту работницы, ракушки; и -- виллу "Нильсен".
"Смотри: вот мы тут поспорили с Нэлли. Она, накричав на меня, повернула мне спину..."
-- "Ах, ах, как чудесно: какие кусточки".
-- "Да не чудесно, а очень здесь грустно мне было..."
-- "А воздух-то, воздух".
-- "Здесь мы прочитали впервые о том, что человечество некогда образует десятую иерархию3: любви и свободы".
-- "Вот как".
-- "Тут же, в этой вилле, мы жили".
-- "Прекрасная вилла".
-- "Смотри: высоко, высоко, над верхушкой сосны нависает балкон; то -- балкон нашей комнаты; я по утрам на нем сиживал".
(Припоминались часы размышления: ясномыслие посетило меня; посетило и Нэлли: отсюда -- писали мы доктору Штейнеру...)
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Там за окошком, обнявшись, стояли; и приникали к стеклу многоверстные фиорды; вперялася в нас многолетием жизнь (как нам жить).
Уже три с лишним года прошло с той поры...
И я думал: да, вот -- я блуждаю, хрустя пересохшими прелыми прутьями; и со мной, бредя рядом, хрустит пересохшими прелыми прутьями брат по пути. Между этим теперешним мигом и тем (когда Нэлли, ступая легчайшими ножками, перепрыгивала через трещины камней и зацеплялась за сучья атласным своим капюшоном) -- легли: дважды Берген (тот Берген и Берген вчерашний), Ставанген, Ньюкестль, Лондон, Берн, безумевший Париж, Базель, Цюрих, Лугано, Монтре, Сен-Морис, непонятная встреча в Лозанне, Лозанна, Лугано; и далее: Бруннен, Флюэллен, Герзау, Амстэг, Гешенен, Андерматт, Тун; и -- далее, далее: Штутгарт, Пфорцгейм, Нюренберг, Мюнхен, Прага, веселая Вена, Берлин, Лейпциг, Зассниц, Аркона, Норд-Чеппинг; и -- далее, далее, далее: Дорнах.
То -- было ли. Или то -- только сон: лишь мгновение мысли, мелькнувшее в Льяне (на этой прогулке): вернуться к фру Нильсен -- вернуться бы мне; может быть, поджидает меня моя Нэлли, фру Нильсен и прочие: старый учитель и Андерсен (копенгагенец) -- ужинать. Не изменилось -- ничто.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Здесь -- жили; под окнами, за столом, сплошь заваленным роем бумаг, мы сидели часами, а воздухи веяли; гонг ударял, призывая нас вниз; оторвавшись от дум и от книг, чтоб размяться, я схватил Нэлли в охапку, приподымал ее с кресла и -- влек, предвкушая различные вкусности: коричневатые ломти норвежского сыру и белые ломти пахучего тминного сыру; вот мы -- за столом; сединистый учитель, мотающий прожелтнем уса, с непозволительно синими, как у младенца, глазами, живущий года у фру Нильсен, приветствует нас; церемонный поклон музыкантше направо, сердечный кивок адвокату (масону) налево; и вот -- мы за сыром; учитель, мотающий прожелтнем уса и с индиго-синими, как у младенца, глазами, любитель лингвистики, показавши трясущимся, третьим (не указательным) пальцем на красные корни редиски, бывало, начнет:
-- "Как по-русски?"
-- "Редиска..."
-- "Не слышу: отчетливей..."
Я прокричу ему в ухо:
-- "Редиска".
-- "Рэдис-ка. Рэдис?"
-- "Да, да".
(То же было -- вчера.)
-- "А по-норвежски то -- Rädiker..."
-- "Вот как!"
Мы с Нэлли делаем вид, что -- в глубоком волнении мы: всюду сходственности словесных значений!
Старичок продолжает:
-- "Rasin" {Изюминка (норв.).}, по-немецки же "Rätsel"!
-- "Но то не "редиска" уже: а "смысл".
-- "Но корень есть "смысл".
Уже я продолжаю:
-- "Редис, радикал, руда, рдяный, rot, rouge, röd {Красный (нем., фр., норв.).}, роза, рожай, урожай, ржа, рожь, рожа..." Перечисленье корней продолжается вплоть до кофе; уже музыкантша за Григом4: учитель отрезывает -- все еще! -- ломти сыру; закутавшись плотно в плащи -- мы забродим у струечек (непрерывно бесилися блески меж всплесками влаги).
-- "Смотри", -- останавливаю мою Нэлли, -- в который я раз.
-- "Что такое?"
-- "Вода, воздух, парус".
И -- дразнится Нэлли:
-- "Вода, воздух, парус; еще вот -- медуза; вчера, как сегодня; сегодня, как завтра".
-- "Нэлли".
-- "Устала от этого я..."
-- "Красота-то какая!.."
-- Какая-то злая она, -- красота... Красота, красотой, но не эта: она -- стародавняя; про себя самое -- не про нас... Что в ней проку-то. Воздухи, воды, фиорды, леса, Хольмен-Колен {Окрестности Христиании.} -- какое-то древнее все это; ясности, будто ласкают, но если вглядеться, прислушаться к ласке -- обман эта ласка: под нею скрываются: холод и злость; помнишь "Грушеньку" Достоевского5: так вот и эта природа; и эти воздушные ясности -- "Грушенька"... Только отдайся им".
Тут, повернувшися спинами к озлащениям облаковой каймы, возводившим окрестности в негасимые просветни, -- повернувшись спиной к живопляске и к прокрасням мхов и осин, начинали скорей перепрыгивать через трещины, ямы, обмоины гололобого камня, через изрезины круглых обвалин, вступая в мир сосен, елей, треска шишек и шорохов, в сумерки грустных дремот; нам казалося, что убегала под нами вода; и казалось, соскакивали, нас обскакивая, те вон домики красными кровлями; грузный норвежец из мызы напротив опять перетаскивал хворост, сося свою трубочку, -- в мызу напротив: мычал свою песню без слов, пронося ее -- в мызу напротив; красноволосая дочка, слепя раззеленою кофтою, вешала на веревке белье.
Да вот -- думалось; что-то древнее повисало над прелою желтизною сырых плоскогорий; и -- над дымочками; это Норвегия прибегала оттуда вот, припадая к фиордам, как зверь к водопою, поднявши на север хребты; если стать на хребты, они окажутся низом: на севере обнаружится новый хребет; дальше, дальше -- сверкнут позвонки звонкозубыми льдами; миры мерзлых глетчеров чуялись Нэлли из северных дымок зеленого Льяна; их близость нам чуялась злостью,
-- свергающейся бесконечности лет громопенным "Скьогельтгасфоссеном" {Огромный водопад.}: тут начинались подъемы к Тронтгейму и к Бергену, а если идти в глубь страны, то увидишь, как там -- над страной -- продичал Ромсдальсгорн {Гора.}; Юстедальское ледяное поле, вися цепенелыми массами льда, угрожало: прирушиться -- к Льяну. Там толпы гигантов, воздев бремена на граненые головы, приподымали на головах: миры льда: Свартизена! Все то возникало во мне: не перечил я Нэлли; и повернувшись назад -- в воду, в воздухе -- чувствовал: ужас; казалось: вот, вот, не успевши вскричать, -- опрокинемся вниз, в бирюзовые воды; прочертятся образы нас же самих к нам оттуда; и -- скажут:
-- "А!"
-- "Здравствуйте!"
-- "Милости просим!"
-- "На дно!"
-- "В вечный сон..."
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Воспоминания охватили меня: Нэлли -- не было; я смотрел, как вокруг припадала Норвегия к фиордам, отрясывая из-за северных дымок дичайшими гребнями: миры мерзловатых камней, Скьогельтгасфоссен, потопной пучиной спадая оттуда, топил мою душу:
-- "А!"
-- "Милости просим!"
-- "Ко мне!"
Бесприютности мира меня охватили; и -- Нэлли растаяла; и -- до-нэллина жизнь протекла мне в обратном порядке: Скьогельтгасфоссеном.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Здесь прожили мы пять недель6: я и Нэлли; невероятная совершилась работа; взорвался покров "биографии", некогда -- здесь; после высекая "миг" Христианийского курса; и прогремел осветленный безумием: Берген. Так думалось мне вблизи виллы фру Нильсен; не пойти ли к ней ужинать?.. нет: не раздается приветливый гонг для меня; я -- один; Нэлли -- в Дорнахе; и, как бездомный скиталец, сижу под былым нашим кровом; пора -- в Христианию; завтра с утра ожидают нас хлопоты: консульство, виза, билет в Хапаранду.
Вскочил и пошел к поезду, чтоб до ночи вернуться; представьте же, встретил учителя, проживавшего с нами; узнал старика я по прожелтню уса, по индиго-синим глазам, на меня устремленным (хотя он был в шляпе, а шляпа меняла его).
-- "Вы?"
-- "Как видите".
-- "Что же вы -- к нам? поселитесь у нас?"
-- "Как видите".
-- "Я призван".
-- "В Россию?"
-- "Я призван".
-- "Фру Нэлли?"
-- "Оставил ее..."
-- "Ай-ай-ай: как же так?"
-- "Да вот -- так".
Мы сердечно еще поболтали; и -- после сердечно простились.