СОН
Сон того времени: --
-- вижу --
-- что я поднимаюсь по лестнице в комнату, где сохранились швейцаром гимназии инструменты, приборы, машина Атвуда1, воздушный насос; и я знаю, что там приоткроется мне наконец сокровенная тайна Учебного Заведения нашего, или --
-- мира явлений; --
-- что тайна какая-то есть, это -- ясно; давно убедился я в этом; давно убедился наш класс: "Казимир-Кузмичевские" странности следуют строгим законам не-вскрывшейся тайны; пробравшися в комнату, я подсмотрю сокровенную тайну: зачем "кузмичится" в великое множество особей он по ночам; и -- почему, выявляя свой сущностный лик отвратительно гадкой улыбкой, зовет на простор "Белллиндрикова Поля" смешных проходимцев; и днем: из глубин на поверхности жизни, расставленной классами, он представляется: преподавателем П... заведения; и -- виляет хвостами висящего фрака. --
-- Уж я поднимаюсь по лестнице: сердце стучит: я -- вбегаю в таимую комнату; вижу: сидит надзиратель, которого мы называем Лукой Ростиславичем; белую бороду клонит к учителю математики; и -- гремит глухим басом:
-- "Да, да, да..."
-- "Гм".
Математик же восклицает в волнении:
-- "Перенесем неизвестные знаки по левую сторону равенства, а известные, на основании тех же суждений -- по правую..."
-- "И..."
-- "Переменим все знаки".
-- "Где минусы -- плюсы, где плюсы -- там минусы"; чувствую: перевороты готовятся здесь, а какие -- не знаю...
Лука Ростиславич, взглянув на меня, прогремел:
-- "Это -- дни багрецов".
-- "Стариковство".
-- "Пришло стариковство".
Я -- чувствую трепет от слов надзирателя; смысл их невнятен. Лука Ростиславич же мне начинает подмаргивать:
-- "Эге, брат".
-- "Эге..."
-- "Гм: да, да".
Математик, склоняясь лицом, чертит знаки мне в воздухе: -- "Переменяются знаки: где минус -- там плюс..."
Понял я; уравнение разрешается: "плюс" -- наш Директор; но знаки меняются: "минус" -- Директора нет; Попечитель Учебного Округа свергнул Директора, посадивши на место его Казимир-Кузмича: но их множество; "закузмичится" гимназия; от Белллиндрикова Поля повалит толпа Казимир-Кузмичей; и рассыплются классы; сквозь все, как сквозь окна, проступит ужасная тайна, укрытая в плотных тюках под подвалами П... заведения: нет Заведения; никогда не бывало; не будет; и стало быть: нет прежних правил; все прежние правила нами же были отвергнуты -- на уроках латыни; переменили все плюсы на минусы мы на уроках латыни, а эти уроки -- уроки внушаемой жизни: внушаемой жизни нет вовсе; нет дома; Директора нет; нет родителей; минусы -- плюсы; и странные игры на странных уроках латыни отныне ложатся в основу строенья Вселенной; мы -- боги: все это создали; мы -- старики.
-- "Стариковство пришло".
С этим возгласом действие сна переносится в класс...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы сидим в ожиданьи урока латыни, уроки латыни отныне -- сплошной кавардак; если будет латынь, кавардаки откроются; и мировые устои -- растают: в нестои.
-- "Ай, ай!"
-- "Что мы сделали?"
Будут насильственно нас убеждать: все осталось по-старому; старого -- нет: озираюсь -- за окнами класса в туманной промозглости -- крутится, вертится.
Наш Ростиславич, заплакавши в бороду, нас покидает --
-- ай, ай,--
-- ай -- что наделали мы!--
-- мы -- теперь "Ростиславичи"; все, что угодно, -- "Мстиславичи", если хотите: и класс, как один человек, дышит грудями, осознавая свое положение в мире как высшего органа: уж "да, будет" звучит для творимой вселенной, где "плюсы" суть "минусы"; и в "да, будет" --
-- как в классе мы: класс -- сотворенное нами да будет; зачем же сидим мы, творцы, -- ужасаемся, крестим свои животы, повторяя законы спряженья: все это -- игра: мы затеяли эту игру; посвященные в тайну игры, мы даем разыграться свободе игры, по ее произвольным законам, имея возможность в любую минуту пресечь это марево; но, всемогущие, благостно мы даруем свободу и мареву; в мареве возникает свободная воля считать нас, создателей, порабощенными правилом П... заведения; сообразуясь с тем правилом, марево нам представляется классом, в который...
Тут дверь отворилась, и --
-- туловище с клювовидной главой "казимир-кузмичится" увесистым бальником, сжатым цыплячьею лапой с бугорчатой пузыристой кожею; вспомнили: --
-- сами же выбрали мы "игрунов" среди нас, заставляя пугать нас звериным обличьем в игре, нами созданной. Все-таки -- страшно: --
-- "А -- что?"
-- "Как-то нас
"Существо"
будет спрашивать?"
Вот -- пропищало, вскричало: заклекало клекотом.
Думалось:
-- "Вот она, вот".
-- "Литературная русская речь, на которой нам велено говорить с Казимир-Кузмичем".
Но мы сами веление это внушали ему, а теперь вот считаемся сами с велением нашим: литературная русская речь просто есть: "Кле-кле-кле".
"Существо" же вскричало:
-- "Кле!"
-- "Кле!"
Не понимаем: молчим.
-- "Что такое?"
Вскричало:
-- "Кле-кле!"
Кавардак обнаружился: рушится П... заведение. Стали багровые ужасы рушиться в бальники: сами себя обрекли на багровые ужасы.
Голос (мой собственный голос) мне шепчет:
-- "Крепись".
-- "Испытание".
Это и есть гибель мира; смотрю: окна класса -- багровые; и -- вбегает толпа восьмиклассников, всем объясняя, что -- да: на огне; на Садовой открылись вулканы: пожарные части Москвы проскакали туда;
-- я --
-- проснулся...