Глава 12
Двое городовых забрали Степана с Петровной и хозяйку с Паланькой и на казенных лошадях привезли в город, в полицейское управление.
Акулину и Паланьку прямо в кабинет полицмейстера провели, а Ширяевых около дверей кабинета в коридоре оставили.
Полицмейстер, высокий, пучеглазый и красноносый, с бакенбардами, подусниками и усами рыжего цвета, в погонах, увешанный двумя медалями и одним орденом, допрашивал о вчерашнем происшествии в лесу.
Акулина рассказывала, как собирали они ягоду, как напали на них монахи, как на помощь Степан прибежал.
Полицмейстер то и дело перебивал Акулину:
-- Только правду говори, тетка! -- кричал он, бегая по кабинету и дергая руками рыжие бакенбарды. -- Помни: о служителях храма божьего говоришь!.. Не докажешь... опозоришь святой монастырь -- в тюрьме сгною!.. На каторгу закатаю!.. И на том свете будешь отвечать... Будешь гореть там в геенне огненной... Каленое железо языком будешь лизать...
Акулина обливалась слезами, сморкалась в подол юбки и испуганно бормотала:
-- Правду сказываю, батюшка... изнохратили нас обеих!.. Не за себя хлопочу... за дочку!.. Куда же она теперь? Кто ее возьмет?.. Порченую-то?..
-- А чем ты докажешь, что это были монахи? -- гремел полицмейстер.
-- Монахи, батюшка, ваше благородие, монахи... и одежда монашья...
-- Да ведь одежу монашью могли надеть и бродяги, и беглые каторжники... Ты что же это, баба? По одежке хочешь людей судить?.. Да знаешь ли ты, что такое монастырь?! Знаешь ли ты, что эти люди за нас день и ночь богу молятся?! Грехи наши окаянные замаливают?
Акулина плакала и свое твердила:
-- Монахи, батюшка, ваше благородие... Не слепая ведь я была... Свидетели видели... Монахи это!.. Выпивши они были... Пахло от них... водкой...
-- Чем пахло? Чем? -- закричал высоким бабьим голосом полицмейстер. -- Ну-ка, говори... Чем пахло?..
-- Вином, батюшка, водкой...
-- Вином! -- полицмейстер уставился в бабу выпученными серыми глазами. -- Это что же, по-твоему, монастырь-то -- кабак?! Монахи не богу молятся, а пьянствуют?! Ну, говори! Говори!..
Сразу перепутавшаяся Акулина забормотала.
-- Не знаю, батюшка...
-- Не знаешь?! -- визгливо крикнул полицмейстер, перебивая Акулину. -- А как же ты смеешь приравнивать святых людей к каким-то бродягам?! Да я тебя за такие показания туда запрячу, откуда ты не выскребешься!.. Эй, городовой!.. Кто там есть?
Из двух боковых дверей вошли и замерли у порога двое городовых.
Акулина дернула за рукав Паланьку. Обе повалились на колени и заголосили. Паланька выла без слов. А мать причитала:
-- Прости, батюшка, ваше благородие... Темны мы... Прости. Може, ошиблась я... Не погуби!.. Свидетели были...
-- Свидетели?! -- шумел полицмейстер. -- Вот я поговорю сейчас с твоими свидетелями!..
Полицмейстер бегал по кабинету, шумел и грозился. Потом обмяк немного. Вынул из стола деньги. Подал Акулине рубль серебряный, а Паланьке трехрублевую бумажку.
-- Вот это вам подарок от его преосвященства... от настоятеля монастыря... Видишь, дура старая, как об вас пекутся святые люди?! Молятся за вас... жалеют вас! А ты каких-то бродяг за монахов приняла... Ступайте... Да языки прикусите!.. Сгною в тюрьме... если услышу что-либо про монахов!
Полицмейстер повернулся к городовому:
-- А ну-ка, позвать сюда свидетелей!
Акулина и Паланька вышли из кабинета.
Ввели Ширяевых.
Взглянул Степан на полицмейстера и почувствовал, что в груди что-то захлопнулось. Перед ним за столом стоял тот самый человек с рыжими бакенбардами, который во время монастырской пирушки губами камаринского наигрывал.
-- Как фамилия? -- рявкнул полицмейстер, обращаясь к Степану и усаживаясь за стол.
-- Степан Ширяев, ваше благородие... А это -- моя жена, Настасья Петровна.
-- Из каких?
Степан замялся, не сразу ответил.
-- Из... из поселенцев, ваше вскоблаародие...
Полицмейстер медленно начал подниматься на ноги.
-- Как?.. Как ты сказал?.. Поселенец?.. А где приписан?
-- К Кабурлам приписан я, ваше...
-- Значит, беглец? Бродяга?!
-- Почему бродяга?.. По разрешению я... Срок вышел... И на богомолье мы...
-- Срок вышел?! -- опять петушиным голосом закричал полицмейстер, весь побагровев. -- На богомолье! Это ты, может быть, подстроил со своими дружками... с такими же бродягами? А потом -- сам же в свидетели? Ты что, святую обитель позорить?! Начальство подводить?!
Полицмейстер выбежал из-за стола и с размаху ударил Степана по лицу.
-- Ваш... вскоблаародь... Зачем... дерешься? -- бормотал Степан.
Полицмейстер размахнулся другой рукой и ударил Степана с другой стороны.
-- Молчать, сукин сын!.. Да знаешь ли ты, посельга несчастная, кто ты такой?! Какие у тебя права? Да я тебя запорю!..
-- Ваше выскоблагородие...
-- Молчать! -- крикнул полицмейстер, бегая по кабинету и топая ногами. -- Молчать!.. Запорю!.. В тюрьме сгною сукина сына!
Подскочил к Петровне:
-- Ты кто такая? Жена? Тоже свидетельница?!
Петровна с трудом выговорила:
-- Не знаю... ничего не видала...
-- Ну и убирайся вон! -- истошно закричал полицмейстер, топая ногами. -- Вон! Вон!
Он повернулся к городовым и, указывая пальцем на Степана, приказал:
-- А этого... взять!.. Посадить!.. В холодную!..