Глава 25
Пришла ночь -- безлунная, черная, как смола. Улицы села опустели. Было тихо. Даже собаки не тявкали. Кое-где светились в окнах огни.
Депутаты сидели в избах и говорили о предстоящем открытии съезда.
В ячейке и в волревкоме по-прежнему шли заседания.
А Маланья, Параська и Анфиса, крадучись вдоль плетней и заборов, черными тенями мелькали от одного двора к другому и шепотом спрашивали поджидавших у ворот баб:
-- Ну, как у тебя, девка?
-- Готово!
-- Телега хорошо смазана?
-- Хорошо, сама мазала.
-- Мужики-то как?
-- Дрыхнут, улеглись уж...
Глубокой ночью на церковной колокольне блеснули огни и оттуда сорвались два залпа из винтовок, потом три раза стукнул пулемет.
Партизаны с двух сторон -- от села и от кладбища -- дали по колокольне по четыре залпа.
И снова широкая церковная площадь, погрузившаяся в темноту, затихла.
В селе погасли последние огни.
И лишь только отзвенел в ночной тишине первый переклик петухов, из нескольких ворот во тьму длинной и широкой улицы полезли огромные возы соломы. Тихо постукивая на мелких ухабах, почти бесшумно двигались они к церковной площади. Около каждой лошади шли по три, по четыре бабы.
Кое-где в избах слышали мужики сквозь сон еле уловимое тарахтание телег. Да ведь все знали, что депутаты день и ночь к селу подъезжают. Потому и затягивались мужики крепким храпом, перевернувшись на другой бок.
Не успели и партизаны окопные вовремя разгадать причину уличного движения, как из тьмы вылезло почти к самой площади больше двадцати возов, сгрудившихся против пустующих изб.
-- Что такое? -- шепотом спрашивали партизаны, кидаясь с винтовками к передним лошадям и обращаясь к бабам.
-- Куда вас несет?
-- Что за солома?
Бабы, державшие лошадей под уздцы, молчали.
Выдвинулась из тьмы и за всех полушепотом ответила Маланья:
-- Комиссара давайте сюда -- Павла Ширяева.
-- Зачем?
-- Комиссару скажем. Зовите комиссара.
А Павел, выбежавший из поповского дома, сновал уже между возами, направляясь к передним подводам. Подбежал к столпившимся партизанам и, разглядывая баб, он спросил вполголоса:
-- Что за обоз?
Узнав Маланью, повернулся к ней:
-- Ты, товарищ Маланья?
-- Я.
-- Куда везете солому?
-- Пропускай возы к церкви, -- решительно сказала Маланья.
-- Сдурели вы, бабы! -- испуганно проговорил Павел, догадываясь о бабьей затее. Принимая строгий вид, тихо сказал: -- Сейчас же повертывайте лошадей обратно! Беляки заметят -- откроют огонь... перебьют вас!
-- Не твоя забота, товарищ Ширяев, -- вмешалась в разговор вооруженная Параська, стоявшая рядом с Маланьей. -- Пропускай, тебе говорят!
Павел повторил свое приказание:
-- Повертывайте лошадей... сейчас же!
-- Ни за что! -- злобно прошептала Параська, перекидывая ремень с винтовкой с одного плеча на другое.
-- А я говорю -- поворачивайте назад, -- взволнованно, чуть не крикнув, приказал Павел и сердито добавил: -- Будете упрямиться -- велю арестовать!
Бабы, окружавшие партизан и все время молчавшие, такими же сердитыми голосами тихо заговорили:
-- За что арестовывать?
-- Не имеешь права!
-- Молод еще...
-- Идем, Маланья! Что с ним разговаривать?!
Маланья повернулась к бабам и сказала:
-- Ведите, бабы, лошадей на площадь!
Расталкивая партизан, бабы кинулись к возам.
А Павел, обращаясь к партизанам, скомандовал:
-- Товарищи, не пускать! Повертывайте лошадей силой!
Партизаны не особенно торопились. Тогда Павел сам кинулся к возам, схватил впотьмах под уздцы первую попавшуюся лошадь и потянул ее обратно в улицу. Но из-за лошадиной морды высунулось искаженное злобой лицо Параськи. Сверкая в темноте большими глазами, она сердито прошептала:
-- Не трожь, Павлушка!
Павел с силой дернул коня в одну сторону, Параська тянула в другую.
Не больше минуты продолжалась борьба. В эту минуту в воспаленной Параськиной голове промелькнули годы, когда она любила Павлушку и мучилась из-за него: ночи весенние, угарные; покосы суматошные и Маринка-разлучница; роды и муки с ребенком, укоры и побои матери, издевка деревенская... И в груди у нее заполыхало все сразу: и горе, и злоба, и месть.
И не успел Павел понять, почему Параська отпустила узду, не успел впотьмах заметить ее движение, как звонкий и крепкий удар обжег его щеку.
Павел выпустил из рук узду. Охваченный стыдом и закипающей злобой, стоял он среди сдержанного говора людей и скрипа телег и растерянно смотрел во тьму.
Вдруг на чернеющей вдали колокольне словно дятел застучал:
Тук-тук-тук... Тук-тук-тук...
-- Ложись! -- сдавленным голосом скомандовал Павел, бросаясь между возов к партизанам. -- Прячьтесь за солому!..
Говор вокруг возов оборвался.
Замерли люди на площади, прислушиваясь к трескотне, падающей с колокольни.
Потом вдруг зашарашились лошади. Зашуршали соломой ворочающиеся возы.
Справа застонал кто-то раненый:
-- О-о-о, братаны, помогите! О-о-о...
А слева грохнулась на землю и забилась в оглоблях раненая лошадь.