Глава 28
Депутаты, избранные на уездный съезд, решили ехать в город все вместе. Потому и пришлось белокудринцам задержаться в Чумалове.
Накануне отъезда из Чумалова Павел Ширяев весь день помогал Капустину заканчивать волостные дела. На квартиру он вернулся в полночь и прямо пошел к сеновалу, где навалено было свежее сено.
Когда лез на сеновал, думал: "Грохнусь -- и сразу засну".
А когда лег на сено и почувствовал аромат луговых трав -- сна как не бывало.
Ворочался Павел с боку на бок и думал. Перебирал в памяти пережитое. И о чем бы ни думал, мысли неизменно возвращались к Параське. Вспомнил бабку Настасью и ее разговоры о бабьей доле. Только теперь понял по-настоящему, сколь тяжела эта доля. Только теперь как-то особенно остро почувствовал, сколько обид и горя причинил он Параське. Знал, что ударила его Параська не из-за того, что не пропускал он баб с соломой церковь поджигать, а в отместку за все пережитое. При воспоминании об этом от стыда горели его лицо и уши.
Перевернулся Павел на другой бок и, смеясь, заговорил сам с собой:
"Не беда... не полинял... и хуже не буду..."
О ребенке вспомнил:
"Бабуня говорила: твоя кровь..."
Опять стыд и боль обожгли все тело.
Припоминал, как держала себя Параська во время поджога церкви, как палила из винтовки, как держала себя на съезде, какие слова говорила. Все припомнил. И всему удивлялся. Видел, что не та теперь Параська стала. Новая она, неожиданно изменившаяся, выросшая.
Уже вторые петухи пропели. А Павел все ворочался и думал. И чем больше думал, тем крепче убеждался, что не жить ему без Параськи. Словно приворожила она его к себе.
Тревожно заекало сердце, напуганное мыслью о том, что теперь не пойдет за него Параська замуж. Павел знал, что гордая она. Но переубеждал себя и доказывал, что если придет он к ней по-хорошему и заговорит "по-сознательному", то растает Параськино сердце.
В сонной голове складывались ласковые слова, которые он будет говорить завтра при встрече с Параськой. Будто кружево, ловко и складно сплетались и расплетались в голове эти ласковые, хорошие слова.
В дверцы сеновала уже проглядывал бледный рассвет.
По селу разносился третий переклик петухов.
Не помнил Павел, как неожиданно и быстро уснул. И так же неожиданно и быстро проснулся и сел, протирая глаза кулаками.
Внизу под сеновалом хрюкала свинья, в ограде кудахтали куры, где-то в разных концах села тарахтели телеги; кое-где во дворах слышались уже заспанные голоса баб, доивших коров.
Село просыпалось.
Точно ужаленный, спрыгнул Павел с сеновала. Короткий был сон. Но крепкая бодрость будоражила все тело. Кинулся к водовозке. Налил воды в колоду. Скинул с себя полушубок и шлем. И давай полоскаться. Вода была студеная. Но Павлу это нравилось. Плескался он и покрякивал. А умывшись, надел полушубок и шлем, вышел за ограду и быстро зашагал к дому, в котором жили Маланья и Параська. Издалека на бегу помахал шлемом мужикам, уезжавшим с волостного съезда.
Параську нашел Павел в углу ограды, под навесом. Она смазывала дегтем колеса своей телеги.
В ограде было пусто.
Увидев Павла, Параська разогнулась, взглянула на него и снова наклонилась к колесу.
Но Павел заметил, как полыхнуло лицо ее малиновым румянцем. Павла трепала лихорадка, хотя самому ему казалось, что трясет его от свежего утренника.
Подошел он к Параське и, кривя рот в улыбку, сказал:
-- Парасковье Афанасьевне -- мое почтение!
Не отрываясь от работы, Параська ответила:
-- Здравствуй, комиссар. Не шуми... спят еще люди...
-- Ну, какой я комиссар, -- с притворной скромностью проговорил Павел, превозмогая волнение и не зная, с чего начать разговор. -- Комиссар здесь товарищ Капустин, а я так... вроде Володи... на манер Кузьмы...
Голос у него вдруг оборвался. Он замолчал. Топтался около Параськиной телеги и чувствовал, что пропали куда-то нужные слова, которые вчера так хорошо складывались в голове.
Молчала и Параська, взволнованная; она продолжала мазать дегтярным помазком тележную ось.
Наконец, собравшись с духом, Павел спросил;
-- А где Маланья?
-- Лошадей повела к воде, -- ответила Параська, не глядя на него и неуклюже подставляя колесо к оси.
-- Эх, ты! -- усмехнулся Павел, подхватывая колесо и отталкивая Параську. -- Дай-кось... ежели не научилась...
-- А ты шибко ученый, -- сердито заговорила Параська, выпрямляясь и глядя куда-то в угол ограды. -- Зачем в город меня назначили? Чего я знаю? Не поеду с вами!
Надев колесо на ось и вставив чеку, Павел тоже выпрямился и, глядя в лицо Параськи, хмуро сказал:
-- Ну... вот что, Парась... брось ты сердиться... -- И ласково прибавил: -- Эх, ты!
-- А ты? -- все так же сердито отозвалась Параська. И понеслась в потоке слов, неведомо откуда хлынувших. -- Ребенка-то сотворить -- большого ума, поди, не надо... а нянчить... да горе с ребенком мыкать -- вас нету... Умник! Чего тебе надо? Что пришел? Уходи!
Злые слова ошарашили Павла. На минуту он растерялся. Потом вдруг метнулся к Параське, схватил ее в объятия и, осыпая горячее лицо ее поцелуями, зашептал:
-- Ну... будет, Парася! Ну... Твой я! Веревки хоть вей из меня. Твой... твой...
Слабо сопротивляясь, Параська все еще сердито говорила:
-- Ладно, не улещай, не поверю... Не лезь, Павел!.. Да перестань же ты... люди увидят! Стыдоба!..
-- Нет, поверишь, поверишь! -- тискал ее Павел, осыпая поцелуями. -- Пусть смотрят люди... Теперь женой будешь... милая моя!
Чувствовала Параська, что тает ее сердце от сумасшедших Павлушкиных объятий и поцелуев -- словно лед от палящих лучей солнца, кружится голова от сладкой истомы, которую она испытывала когда-то в первые весенние встречи с Павлушкой. Но все еще защищалась:
-- Не лезь, Павел! Все равно... не буду!
-- А я говорю: будешь!
-- Да не лезь ты, Христа ради, -- взмолилась она наконец, чувствуя, что исчезла куда-то злоба ее, бессильно опускаются руки и сами собой тянутся губы ее к губам Павла.
-- Выйдет кто из дому... -- говорила она, -- опять срамота... опять все на мою голову...
-- Ни черта! -- захлебывался восторгом Павлушка, чувствуя, что Параська совсем обмякла. -- Теперь будем, как муж и жена. Сегодня же пропишемся в ревкоме по-новому -- по-советски!
Выпустив из объятий Параську и поправив шлем, Павел спросил ее все тем же ошалелым голосом:
-- Ну, так как, Парася? Записываемся? Сегодня?
Лицо Параськи опять вспыхнуло густым малиновым цветом.
Чуть слышно проговорила:
-- Медведь... изломал всю...
Павел схватил ее за руку и, заглядывая в потупленные глаза, спросил:
-- Согласна, Парася, а? Согласна?
Параська рванула свои руки из его рук, круто повернулась и быстро пошла к пригону.
-- Вот те и раз! -- опешил Павел. -- Парася! Что же это?
Хотел бросить вдогонку колючее слово, да понял все сразу и крикнул деловито:
-- Побегу в ревком, Парася... приготовить прописку нашу. Слышь, Парася?
Но Параська ничего не ответила.
Она быстро уходила через пригон к задним дворам и заливалась слезами, которых не хотела показывать Павлу.