Глава 30
Суматошный был этот год в урмане. События мелькали перед глазами белокудринцев, словно картины во сне. Не успевали мужики к одним порядкам приглядеться, как в деревне новая диковина объявилась.
Сразу после выборов Совета Фома приколотил к углу своей покосившейся избы красный флаг и широкую сосновую доску, на которой Панфил нарисовал:
"Белокудринский Совет рабочих и крестьянских депутатов".
Тогда же депутаты назначили Фому председателем совдепа, кузнеца Маркела -- заместителем, Панфила -- секретарем, Афоню-пастуха -- сторожем.
Почти каждую неделю собирал Фома депутатов в свою избу на заседание и от имени совдепа объявлял приказы по деревне.
Первым делом совдеп приказал мужикам по всем общественным делам обращаться за разъяснением к председателю или секретарю совдепа и без разрешения совдепа никаких общественных дел не чинить.
Ходили депутаты по дворам и лично объявляли приказы совдепа домохозяевам.
Мужики спрашивали:
-- Какие же общественные дела не дозволяются?
Депутаты разъясняли:
-- Скажем, лес рубить на дрова или на постройку... без разрешения... Нельзя самовольничать...
-- Зачем же спрашивать разрешения... Ежели его, лесу-то, урман непроемный... в тыщу лет не прорубишь?!
-- Нельзя, товарищи, -- урезонивали мужиков депутаты. -- Закон порядка требует... Не царское время... своя власть -- мужицкая! Соблюдать надо...
-- А ежели корчевать под пахоту?
-- Ну, и корчуй... мы ведь не воспрещаем... Руби сколько хочешь... только спросить надо у совдепа.
Потом объявлено было по всей деревне, что, согласно декрету, дедушке Степану Ивановичу Ширяеву совдеп возвращает все права, отнятые сначала царем, а потом уполномоченным буржуйского городского комитета.
Опять ходили депутаты по дворам и объявляли:
-- Совдеп возвращает все права дедушке Степану... по гроб жизни... и чтоб не было никакого сомнения у мужиков насчет декрета...
-- А какой такой декрет есть? -- допытывались мужики.
-- А вот тот самый декрет и есть, -- разъясняли депутаты, -- который в бумажке Фомы Ефимыча прописан... В той бумажке, что от городского совдепа выдана ему...
Перед масленой приехал в Белокудрино из волости поп -- ругу собирать.
После короткого заседания депутаты разбрелись по деревне и объявили строгий приказ:
-- Ничего попу не давать... потому что Советская власть от себя отделяет церковь и всех попов...
Так ни с чем и уехал поп.
А перед пасхой по просьбе депутата Андрейки Рябцова совдеп объявил приказ о том, что отцу Андрейки старику Рябцову запрещается ханжу гнать, а самогонный аппарат его отбирается.
До весеннего половодья Фома съездил в волость. По деревне опять тревожные слухи пошли:
-- Новый приказ Фома привез...
-- Сказывают, новая власть подати будет брать.
Но Фома не говорил об этом ни слова.
Никакого приказа совдеп не объявлял.
А когда подошли весенние посевы, Афоня обегал все богатые дома и от имени совдепа приказал хозяевам этих домов явиться на заседание совдепа.
Пришли в тесную избу Фомы старик Гуков, бывший староста Валежников, скупщики пушнины Клешнин и Максунов, богатые посевщики и скотоводы -- Оводов, Ермилов, Гусев, Бухалов и Хомутов.
Пригласил их Фома садиться на скамейки, сам встал за столом и, в присутствии всех депутатов, торжественно объявил:
-- Вот, граждане... был я ныне в волости... и после этого я вам должен объявить... Как теперь идет по всей нашей республике поравнение... Значит, и мы должны оказать помощь нашей бедноте. Сами понимаете, какой хлеб у бедняков?.. Скажем, у Афони!.. А работает он теперь за двоих: с парнишкой со своим скот пасет и в совдепе работает. Или Сеню Семиколенного взять: тоже давно без хлеба и без семян сидит. А раз теперь общее равенство... значит, все должны быть с хлебом и с семенами... Для этого завтра должны вы сдать совдепу по десять пудов зерна каждый. Хлеб сдать такой, чтобы на помол можно было... и чтобы на семена годен был...
Умолк Фома и сел за стол. Молчали депутаты. Молчали и богатеи.
Валежников тихо покашлял в ладонь и наконец спросил:
-- Это что же, Фома Ефимыч... приказ от высшей власти... или наш совдеп постановляет?
Корявое лицо Фомы стало суровым. Он потеребил пальцами небольшую черную бородку и резко ответил:
-- Пора бы тебе, Филипп Кузьмич, понимать. Сказано: вся власть на местах! Из центра декрет... вот!..
Значит, выкладывай зерно на кон... и все! А ежели с вашей стороны будет саботаж... то будет с вами поступлено по всей твердости линии Советской власти...
Опять наступило долгое и тягостное молчание.
Потом Фома объявил:
-- Ну... собрание окончено!.. Можете идти... А хлеб чтобы завтра был в общем амбаре, откуда будет производиться раздача его бедноте... Все, идите!
Посмотрели богатеи на винтовку Фомы, на бомбу, висевшую у него на ремне, молча переглянулись. Старик Гуков с елейной ухмылочкой сказал:
-- Надо бы без строгостей, Фома Ефимыч... Свои люди... не обеднеем...
-- Значит, идите... и выполняйте приказ! -- все так же строго сказал Фома.
Поднялись богатеи, покрякали. И молча пошли из избы. Поворчали богатые мужики, а приказ совдепа выполнили -- по десять пудов зерна в общий амбар ссыпали. Зато бабы их шумели. Больше всех бегала по деревне и ругалась жена Валежникова -- толстая и краснощекая Арина Лукинишна.
Сам Валежников уговаривал ее:
-- Не шуми ты, ради Христа!.. С бомбами люди... а ты шумишь. Не обеднеем... Может, все вскорости обойдется... Может, опять на старое перейдем... А ты шумишь...
Но Арина Лукинишна не унималась. На улице и на речке выкрикивала:
-- Шаромыжники!.. Грабители!.. Мошенники!..
Бабка Настасья не отставала от старостихи -- тоже бегала по деревне и свое бабам твердила:
-- Ну, бабыньки... чевой-то будет!.. Ладно гоношат мужики новую власть... Гляди: может, и бабам какое-нибудь улучшение выйдет... из города-то! Чует мое сердце... чует!
Бабы качали головами:
-- Неугомонная ты, Настасья Петровна... когда угомонишься?
У бабки Настасьи глаза по-молодому загорались:
-- А вот ужо дождусь... тогда и угомонюсь!
-- Чего ждешь-то?
Бабка Настасья и сама не знала, чего ждет. Но отвечала твердо:
-- Чего-нибудь дождусь... Беспременно, бабыньки, дождусь! Ужо помяните мое слово...
Бабы смеялись.
Кержаки два раза вечерами собирались втихомолку к мельнику Авдею Максимычу. Просили его порыться в старых книгах и поискать там объяснения тому, что творится крутом. Лысый мельник отыскивал нужные места в библии, читал их, а потом объяснял:
-- С какой стороны ни подходи, братцы, а по всем видимостям выходит так, что пришел конец власти антихристовой!.. Наступает пресветлое тысячелетнее царство...
У старика Гукова от злобы седая борода тряслась, маленькие, глубоко сидящие черные глаза горели и петушиный голосок дрожал:
-- Зачем же грабеж-то, Авдей Максимыч! Где правда-то христова? Законы-то древнеапостольские зачем порушены?
С лукавой улыбочкой мельник отвечал:
-- А кто же одобряет? Никто!.. И господь-батюшка, который сойдет с пресветлых небес, тоже спросит: "Пошто обижали? Пошто не блюли заповедей моих?.."
Старик Гуков злобно плевался:
-- Тьфу... Анафемы!.. Тьфу, тьфу!..
Потом покаянно крестился и ворчал:
-- Прости, Христос, и помилуй...
А мельник прятал лукавый огонек в глазах и толковал:
-- Потерпеть надо, старички, потерпеть... Не один раз вычитывал я вам... Может, и не то еще будет... Может, действительно восстанет народ на народ и царство на царство: и будут землетрясения, и глады, и смятения!.. Опять же и так надо рассудить: не для озорства берут... для дела... Смотри -- семена раздают, у кого не было... и детей малых накормили... Выходит, вроде как будто ладно... Кумекайте сами!..
Кержаки отводили глаза, глядели в пол. Подолгу молчали, обдумывая прочитанное и сказанное мельником. Покрякивали. Тяжело вздыхали. И, коротко прощаясь, расходились по домам.
А фронтовики и деревенская голытьба почти каждый вечер собирались к совдепу. Одни лезли в избу, другие просовывали головы в окна. Часами торчали у совдепа и слушали разговоры совдепщиков. Заходили в совдеп и дед Степан, и мельник Авдей Максимыч.
Павлушка Ширяев давно позабыл и про Параську с ребенком, и про Маринку Валежникову. В свободное от работы время он тоже торчал у совдепа. Туда же приходили и дружки его: Еремка Козлов, Тишка -- сын кузнеца Маркела, Кирюшка Теркин и Гавря Глухов. Жадно ловили парни мудреные слова Фомы корявого и скупые, нескладные речи других мужиков -- депутатов. И, слушая их, понимали, что не умеют мужики подолгу говорить. А решения выносят правильные.
Во время весеннего сева у Сенн Семиколенного пала последняя лошаденка. Совдеп приказал Оводову выдать одну из своих лошадей Сене Семиколенному на все время полевых работ. После этого в совдеп обратились с просьбой о выдаче лошадей Маркел-кузнец, Афоня-пастух и Кузьма-солдат. Совдеп реквизировал по одной лошади у Гукова, Максунова и Валежникова и передал их просителям.
В этот год засеяли белокудринцы все поля.
Когда подошли покосы, по решению совдепа, были даны бедноте небольшие наделы из луговых угодий.
И сена в этом году накосили все.
Погода стояла все время ведреная, и с покосами покончили скоро. У многих рожь вызревала. Готовились белокудринцы к жатве.