Глава 6
Фронтовики из деревенской бедноты собирались по вечерам в избе Маркела-кузнеца.
Жена кузнеца укладывала ребят на полати спать, надевала шубу и, примостившись на лавке близ чела русской печи, жгла над корытом лучину и слушала разговоры мужиков.
Фронтовики располагались на лавках и на скамье, стоявшей близ стола. Они также сидели в шубах и даже не снимали с головы шапок.
Дымили трубками и завертками из крошеного листового табаку, говорили тоже о войне и о деревенском разорении.
Осторожно, с опаской, поругивали тех, кто затеял эту войну, кто наживался на войне и затягивал ее; но называть имена виновников войны вслух еще не решались.
Жена кузнеца изредка открывала дверь и выпускала из избы табачный дым и копоть от лучины.
В один из таких вечеров, когда на дворе бушевала пурга и когда фронтовикам, собравшимся у кузнеца, надоели уже всякие разговоры и они готовы были расходиться по домам, неожиданно вошел в избу деревенский плотник Сеня Семиколенный. Это был высокий, узкогрудый и долгоносый мужик с желтыми и прямыми волосами, выглядывавшими из-под солдатской вязаной папахи, с такой же желтой бородкой -- клином и с реденькими усами, плохо прикрывавшими его тонкие и бледные губы.
Пурга запорошила сегодня Сеню снегом с головы до ног. Быстро захлопнув за собой дверь, Сеня столь же быстро снял с головы свою вязаную папаху, стряхнул с нее снег, потопал солдатскими башмаками об пол и, взглянув на собравшихся фронтовиков, звонким петушиным голосом произнес:
-- Фу ты, Якуня-Ваня!.. До чего же разбушевался сегодня наш урман...
В разных концах избы раздались ленивые голоса:
-- Что, шибко метет?
-- Не утихает?
-- Порошит?
Прежде чем ответить, Сеня отряхнул снег с рукавов шинельки и только после того сказал:
-- Ужасть!.. Ни зги не видать, Якуня-Ваня!..
Проходя к столу и разглядывая сквозь облака дыма серые фигуры фронтовиков, он громко приветствовал своих друзей:
-- Здорово, братаны!.. Чего это вы... аль опять сошлись кое о чем... помолчать?..
Посмеиваясь фронтовики ответили:
-- Здорово, дядя Семен!
-- Всего, брат, не переговоришь...
-- Зато молчанкой-то никого не обидишь.
Афоня-пастух проговорил густым хриповатым баском:
-- Доброе-то молчание, дядя Семен, поди, лучше худого ворчания... а?
Сидевший под образами усатый кузнец, с трудом двигая разбитой осколком снаряда, свороченной набок челюстью, спросил:
-- Чего опоздал, дядя Семей?
Сеня бросил папаху на стол, ответил:
-- Делами шибко занят был.
-- А что у тебя за дела такие в ночное время?
-- Да вот... из пустого мешка в порожний мешок зерно пересыпал.
Мужики засмеялись:
-- Сеня за словом в карман не полезет!
-- Сеню не переговоришь!
Никита Фокин сказал:
-- У него язык -- что твой жернов: чего на него ни положи, все перемелет.
Сеня вынул из кармана кисет и клочок измызганной бумаги; свернув "козью ножку" и прикурив ее от трубки серобородого и коротконосого дегтярника Панфила, сидевшего рядом с кузнецом, несколько раз подряд затянулся табачным дымом.
Фронтовики по-прежнему дымили молча.
За окном, не переставая, бушевала метель. В трубе завывал ветер. А на полатях сопели и посвистывали носами спящие ребятишки. В кути мигала березовая лучина, с которой в корыто с треском сыпались искры.
Чернобородый и кудлатый Афоня, сидевший в кути в углу, обратился к Сене:
-- Как живешь-то, Семен?.. Расскажи... А мы послушаем...
-- Мое какое житье, -- шутливо проговорил Сеня, -- вставай да за вытье!..
-- А почему так? -- спросил Афоня с явным намерением затеять с Сеней веселый разговор. -- Аль тебе счастья-талану нет?
-- Счастья-то? -- ответил Сеня, повертываясь к пастуху. -- Счастье, браток, не кобыла, его в оглобли не запряжешь!
-- Правильно, Сеня! -- раздались оживленные голоса. -- Верно!..
-- Наше счастье известно!..
-- Чего там...
-- Эх!.. счастье... где оно?
Вдруг Сеня вскочил на ноги и, тряся жиденькой клинообразной бороденкой, возбужденно и громко заговорил:
-- Что же это такое, братаны!.. Неуж война долго еще продержится!.. Как вы думаете... а?
-- А нам чего думать? -- отозвался на его слова Никита Фокин -- такой же высокий, но заросший густой бородой мужик. -- Не мы войну зачинили... Видать, не нам ее и кончать!
-- А кто будет ее кончать, Якуня-Ваня? -- задиристо пропел Сеня, обводя фронтовиков своими сверкающими серыми глазами. -- Я вас спрашиваю -- кто?!
Кузнец ответил Сене, посмеиваясь:
-- По всем видимостям повоюем еще, дядя Семен... Повоюем!.. Да...
А из кути, из дымного угла прилетел глубокомысленный голос Афони-пастуха:
-- Н-да-а... Видать, оттого телега запела, что давно дегтю не ела... Так, что ли, Семен? Нужда это поет в тебе так звонко, а?
-- А как тут не запоешь, Якуня-Ваня! -- продолжал звенеть Сеня на самых высоких нотах. -- Ведь у меня зерна-то осталось около да без малого!.. И работы никакой...
Дегтярник Панфил почесал пальцами свою густую серо-дымчатую бороду и прогудел с остановками:
-- А ты забери чего нибудь из хозяйства... Отнеси Оводову... либо Гукову... либо Клешнину... Они дадут тебе, паря, всего... и зерна... и муки... и чего хочешь... Теперь все так делают.
Размахивая руками, Сеня яростно крикнул:
-- А ежели мне уж нечего тащить, кроме рубахи, в которой всех нас мать родила! -- Он рванул правой рукой левый рукав своей потрепанной шинельки: -- Вот она... последняя одежонка... Понял?
-- Ребятишек тащи в заклад! -- крикнул из кути пастух.
В избе раздался негромкий взрыв хохота.
Сеня обвел удивленными глазами мужиков и, поняв, что им не хочется бередить свои раны, сел на лавку и заговорил уже тихо, с раздумьем:
-- Нет, в самом деле, братаны... Шутки шутками... а ведь у меня скоро ребятишки начнут дохнуть с голоду... Истинный бог!..
Мужики сразу посуровели. Смотрели в пол. Курили. Тихо роняли слова:
-- Не для тебя одного подходит такая пора...
-- Всем тошно... окромя богачей...
-- Все мы у них в долгу, как в шелку.
-- А куда денешься-то, Семен?.. Куда?!
-- Что мы можем сделать?
-- Как что? -- опять по-петушиному крикнул Сеня, вскакивая с лавки и перебивая фронтовиков. -- Кончать надо войну, Якуня-Ваня!.. Вот что...
Этот выкрик Сени показался фронтовикам столь неожиданным, смелым и в то же время страшным, что все они сразу замолчали и потупились. Усиленно дымя трубками и завертками, все смущенно вертели и мяли в руках свои серенькие солдатские папахи. Боялись поднять голову. Боялись взглянуть друг другу в глаза. Уж очень необычен был разговор, который поднимал сегодня Сеня. До сих пор такие разговоры всячески обходились. Но сегодня Сеня столь определенно и ясно поставил вопрос о войне, что дальше уже нельзя было отмалчиваться. Это понимали все. И все-таки все молчали.
После долгого молчания тихо и несмело заговорил дегтярник Панфил:
-- Как ее кончишь... войну-то? Когда ты, Семен, возворачивался с войны домой, поди, видал, сколько еще нашего брата осталось на фронте... А сколько в тылу... около фронта?.. Сколько людей ходят вот в этих самых серых шинельках? -- Панфил передохнул, прежде чем продолжать нелегкую, с непривычки, речь: -- А начальству что?.. Начальство знает свое... гонит нашего брата на фронт... Воюй!.. А которые в тылу, в городах... наживаются на войне... Этим тоже, поди, не хочется кончать войну-то... Вот ты и кумекай, Семен...
Вспотевший от натуги Панфил умолк. Стал обтирать рукавом шинельки капельки пота со своего бородатого и толстоносого лица.
Настороженно молчали фронтовики.
Молчал и Сеня.
Он сел обратно на лавку рядом с Панфилом.
Прерывая это молчание, коротко молвил кузнец:
-- А я так думаю: тут дело не в нашем брате...
-- А в ком же? -- спросил Сеня, настораживаясь.
-- В Распутине, -- неожиданно для всех ответил кузнец. -- Слыхали, поди, про старца Распутина?
-- Слыхал, -- сказал Сеня, удивленно глядя на кузнеца. -- А ему на кой хрен война... ежели он старец?
И опять в кути, в дальнем углу, в густых облаках табачного дыма раздался Афонин басок с хрипотцой.
-- Старец-то он старец... Может быть, это и правда... Ну, только солдаты в окопах сказывали, что ночевать-то он все-таки ходит к царице в спальню, мать честна! Н-да-а...
В избе опять раздался взрыв сдержанного смеха.
-- Тише, -- испуганно замахал руками Панфил, пытаясь остановить опасный разговор. -- Тише! Что вы?.. С ума сдурели?
-- А что! -- задиристо перебил его Афоня. -- Разве это неправда, мать честна? Истинная правда! Не один раз слыхал я от солдат на фронте, что царица наша с каким-то старцем путается... Да, да! Блудит, стерва!..
Афоню поддержал Маркел. Обращаясь к Панфилу, он стал втолковывать ему:
-- Вот ты, Панфил, смекай: ежели царица немка и путается с этим самым Распутиным, значит, Распутин -- сила!.. Понял?.. Значит, царица подзадоривает Распутина, а Распутин науськивает царя... дескать, воюй, батюшка-царь, до победного конца... пока всех твоих солдат немец перебьет!.. Понял?
-- Все понятно, -- согласился Панфил, но тут же добавил: -- А только за такие слова... полдеревни могут в тюрьму отправить, ежели начальство про такие разговоры узнает...
Афоня сорвался с лавки.
Теперь и он раздраженно закричал, возмущаясь излишней осторожностью фронтовиков и желая показать, что ему сейчас море по колено:
-- Ну и пусть узнают!.. Пусть!.. Мне терять нечего, мать честна... Вот он я... весь тут!
-- А я... когда был на фронте... другое слыхал, -- спокойно заговорил Яков Арбузов, пощипывая пальцами чернявую бороду. -- Солдаты сказывали, что царица наша вместе с этим самым Распутиным да еще с каким-то министром мухлюют... Сказывали, будто они мешают посылать на фронт и солдат, и оружие. Помнишь, Афоня: антилерия-то наша неделю молчала -- не хватало снарядов.
-- Ну, как же, -- оживленно отозвался из кути пастух. -- Немец засыпал нас шрапнелью, а нам и крыть было нечем...
-- А им зачем это? -- несмело спросил молодой черноволосый фронтовик Андрейка Рябцов. -- Ведь они же русские...
-- Кто? Царица-то? -- усмехнулся Сеня. -- Нет, браток, царица наша немка! Для своих и старается...
-- А старец этот... и министр?
-- А эти продались немцу. Понял?
-- Понятно, -- хмуро проговорил Андрейка, вертя в руках папаху. -- Видать, сволочи все они...
Окончательно осмелевший Афоня вновь сорвался с лавки и, топчась на месте, прихрамывая на правую ногу, повертывался то в одну сторону, то в другую и взволнованно говорил:
-- А я так располагаю, братаны: рано ли, поздно ли, а придется нам раскачиваться! Вот помяните мое слово: придется!
-- Кому это -- нам? -- насмешливо спросил его кузнец.
-- Кому?.. Вестимо, нам, мужикам...
-- А против кого раскачиваться-то? -- подзадоривал кузнец пастуха.
Разошедшийся Афоня шумел:
-- Против войны!.. А может быть, и против самого царя!.. Да, да, мать честна!.. А что ты думаешь?.. Нужда до всего может довести...
-- Правильно! -- вдруг и одновременно заговорили все фронтовики. -- Верно, Афоня!..
-- Генералы да богатеи... и всякие там старцы... могут до всего народ довести!..
-- И доведут!..
-- Так качнем, что небу будет жарко, Якуня-Ваня!
-- Нашего брата только расшевели...
-- Правильно!
Упрямый и всегда осторожный Панфил пережидал галдеж и, стараясь заглянуть в будущее, думал.
А когда крики мужиков затихли, он заговорил:
-- Раскачаться, конечно, нетрудно, братаны. Я не против того... Ну, только... чего мы сможем сделать... здесь... в глухом урмане... одни? Ведь это же политика!.. А чего мы понимаем в политике?.. Чего?
-- А на фронте кто?! -- выкрикивал Афоня. -- Там не такие же мужики, как мы?
-- А рабочих мало на фронте, Якуня-Ваня?! -- яростно поддерживал пастуха Сеня Семиколенный. -- Про большевиков-то слыхали аль не слыхали?
Панфил свое гудел:
-- То большевики, а то мы... Взять хотя бы и солдат... которые в армии... на фронте... Ведь они такие же мужики, как мы... Темень!.. А тут политика...
Опять вмешался кузнец:
-- А промеж солдат нет рабочих?.. Нет большевиков?.. Большевики-то самые политики и есть... По-моему, большевики везде есть: и на фронте и в тылу... в городах... Только мы не видали их... Я слыхал, что большевики тайно действуют. -- Кузнец немного помолчал и закончил свою речь: -- Я так думаю, ребята: хотя мы и далеко живем... в урмане... а придет такое время... доберутся рабочие и до наших краев... дойдут!.. И этих самых большевиков мы увидим... Откроются они и нам... Н-да... Ждать надо!.. Ждать...
Сеня раздраженно прервал Маркела.
-- Ну и ждите, Якуня-Ваня!.. Ждите!.. Пока полдеревни передохнет с голоду...
-- Ждите, мать честна, -- так же раздраженно кричал пастух. -- Ждите!..
Перепуганная их криком жена кузнеца Акулина громко сказала:
-- Да перестаньте вы орать-то!.. Сдурели вы, мужики... Ведь и вправду могут... услыхать вас... и арестуют всех!..
Никита Фокин махнул рукой:
-- Кто в такую непогодь будет подслушивать?.. Кто услышит?..
Сеня размахивал руками и раздраженно продолжал выкрикивать:
-- А мне теперь все равно, тетка Акулина! Либо с голоду подыхать, либо на царевы штыки налезать!
-- Да и мне то же самое, -- поддержал его пастух. -- Что в лоб, что по лбу!..
Кузнец попробовал утихомирить взволнованных мужиков:
-- Ну ладно... Все это верно, конешно... Ну, а дальше что? Что станем делать завтра?
Все повернулись к нему. Хлопали глазами. Недоуменно смотрели на Маркела. И молчали.
Чувствовали и понимали, что никто не знал -- что же делать дальше, что делать завтра, послезавтра...
Яков Арбузов несмело молвил:
-- Надо бы к мельнику сходить... к Авдею Максимычу... Послушать...
На него яростно закричали:
-- Вот чего захотел!
-- Обойдемся!
-- Не надо!..
Долго спорили в этот вечер фронтовики.
Одни доказывали, что царица изменила русским и тайно поддерживает немцев; другие находили, что царь плохо командует войсками, а генералы плохо помогают ему; третьи считали, что во всех бедах, которые обрушились на Россию, повинен Распутин.
Но все единодушно приходили к одному выводу: надо что-то предпринимать. А что именно надо предпринимать -- по-прежнему никто не знал. Так же единодушно сожалели, что никто из присутствующих никогда не видал большевиков; никто не знал -- что это за люди, чего они хотят, за что борются...
Больше всех шумели и всех перебивали на слове Сеня Семиколенный и Афоня-пастух.
Наконец Маркел твердо сказал:
-- Я так думаю, братаны: надо нам еще разок-другой помозговать...
С ним согласился и Сеня Семиколенный:
-- Конешно, так... Подумать надо, Якуня-Ваня!
Афоня все-таки добавил к их словам:
-- Ну, что ж... так ли, не так... а перетакивать теперь уж все равно не будем!
Поднимаясь и выходя из-за стола, Арбузов сказал:
-- Ладно, братаны... покричали, пошумели... и хватит!.. Пора спать...
Выходя из кути, Афоня негромко пробасил:
-- Старики так говорят: утро вечера мудренее!
-- Правильно, Афоня! -- воскликнул Сеня. -- А трава соломы зеленее!
Когда стали подниматься со своих мест другие фронтовики, Афоня вышел на середину избы и, оборачиваясь к ним, крикнул:
-- Вот ведь как здорово получается-то, мать честна!..
А я, грешник, думал, что на святой Руси водятся только одни караси... а оказались и ерши!
Во всех углах, за столом и посередине избы раздались веселые выкрики:
-- Да еще какие!..
-- Мы им покажем, Якуня-Ваня!
-- Правильно!
-- Нашего брата только качни...
-- Верно!..
Выходя из избы и прощаясь с хозяевами, фронтовики шутливо говорили:
-- Прощения просим, Маркел...
-- Извини, хозяюшка, за галдеж за наш...
-- Известно дело -- чалдоны!
-- До свиданьица!
-- Спите на здоровье!..
Провожая их, Маркел и Акулина добродушно посмеивались и приговаривали:
-- Ладно... чего там...
-- Ужо не заблудитесь в пургу-то...
-- Дай бог путь-дорогу...
За окнами по-прежнему бушевала предвесенняя метель.