Глава 7
В эту зиму в Белокудрине впервые появилась городская музыкальная диковинка: двухрядная гармонь с зелеными мехами и белыми клавишами, которую привез с собой Андрейка Рябцов.
За время пребывания в городе и на фронте Андрейка отлично научился играть на двухрядке. Игра его зачаровывала не только белокудринских парней и девок, но даже баб и мужиков.
Только старые правоверные кержаки -- старики и старухи при звуках Андрейкиной гармони отплевывались и ворчали:
-- Опять сатанинский голос пущает Андрейка Рябцов...
-- Известно дело: какой корень, такой и отросток...
-- Верно! Отец-то его давно ли дьявольское зелье варил?..
-- А нечестивый сынок вон какую несусветную дуду привез...
-- Тьфу, окаянный!..
В эту зиму белокудринские парни и девки больше чем в прежние годы табунились посиделки да гулянки устраивали, под Андрейкину гармонь песни пели и плясали, даже в великий пост.
Мужики и бабы знали, что многим парням недолго придется шляться на воле да с девками хороводиться. Потому и не притесняли молодежь. Родители не очень ворчали, когда парни и девки возвращались с поздних гулянок и самый сладкий сон родителей нарушали.
Много радости выпало в эту зиму на долю Павлушки Ширяева. Осенью радость пришла вместе с долгожданными обновками: отец справил ему черный дубленый полушубок с серой оторочкой, а дед Степан скатал белые валенки, красным горошком усыпанные. Потом принес Павлушке радость вернувшийся с войны друг закадычный -- Андрейка Рябцов. Недели две не расставались они с Андрейкой. Вместе бегали на гулянки. Вместе кружились около девок. Вместе спали у Рябцовых на полатях. А в середине зимы закружилась Павлушкина голова в первом любовном угаре.
Давно видел Павлушка, что к нему да к Андрейке Рябцову льнут девки деревенские. Хорошо понимал он, что одним девкам нравятся у парня кудри черные и глаза жгучие, а другим -- белый вьющийся шелк на голове и глаза голубые.
Но беззаботно и весело целовался Павлушка со всеми девками в играх и на посиделках. Долго никому предпочтения не оказывал. Примечал, что дарят ему особо ласковые взгляды и улыбки Маринка Валежникова да Параська Пупкова -- дочка Афони-пастуха. Пуще всех льнула белокурая, бледнолицая и задорная Маринка. Гордой удалью захлебывался Павлушка, когда видел, что льнет к нему одна из самых богатых девок на деревне -- из почетной Старостиной семьи. Но чувствовал он, что какое-то особое волнение охватывает его, когда встречается он с чернобровой, румяной, крепкой и стройной дочкой пастуха. Замирало Павлушкино сердце, когда прислушивался он к голосу Параськи, выделявшемуся из хора девичьих голосов на посиделках. Готово было выпрыгнуть из груди Павлушкино сердце, когда встречался он глазами с открытым взглядом больших, черных и загадочных Параськиных глаз -- с густыми бровями и длинными ресницами. А когда цветущее лицо Параськи вдруг заливалось малиновым румянцем, у Павлушки в жилах такой пожар разгорался, что он не знал, куда себя девать: не знал, куда спрятать свое смущенное лицо.
Приятели насмехались над ним, указывая на Параську:
-- Вот невеста, Павлуша... богатеющая!..
-- Как женишься на ней, так сразу с сумой оба пойдете...
-- Ха-ха-ха!..
Преодолевая смущение, Павлушка отшучивался:
-- Пошли вы к чертям... Что мне... уж нельзя и посмотреть на девку?
Парни зубоскалили:
-- Смотри, смотри... Ужо посмотришь... А когда твои сваты придут к Афоне, пожалуй, откажет Афоня-то...
-- Торопись, паря... кто-нибудь отобьет у тебя такую богатую невесту!
-- Ха-ха-ха!..
Возмущали Павлушку эти пересмешки дружков. Краска смущения заливала его лицо до самых ушей. В груди закипала даже злоба к парням.
-- Сволочи, -- сердито бросал он им и уходил прочь.
Только Андрейка Рябцов -- дружок Павлушкин -- по-серьезному относился к его любовному угару. При встрече с Павлушкой, после обидных насмешек деревенских парней, он сказал, пробуя утешить друга:
-- Чего ты сердишься на ребят? Ведь они шутят...
-- Э, ну их ко всем чертям! -- досадливо махнул рукой Павлушка и отвернулся.
-- А ты думаешь, надо мной они не зубоскалят?.. Смеются, браток... Еще как смеются-то! И мне достается и моей Секлеше.
-- То Секлеша, а то Параська, -- говорил Павлушка. -- Все-таки у Секлешиного отца такой бедности нет, как у отца Параськи.
-- Ну бедности-то и у отца Секлеши по горло... Да нам с тобой -- что?.. Ведь все равно... рано ли, поздно ли, а поженимся мы с тобой на сестренках-то... а?
-- Ты, может, и поженишься, а я не могу того сказать.
-- Почему?
-- Родители не позволят... Знаю я их... Особенно мать...
Андрейка, смеясь, хлопнул друга по плечу:
-- А что ты привязался к Параське? Мало около тебя других девок вьется?.. Чем это она присушила тебя?
Павлушка долго не отвечал. Он хотел как можно полнее и ярче высказать своему дружку все хорошие черты и качества Параськи. Но долго не мог собрать свои мысли, чтобы сразу и коротко выразить их Андрейке. Наконец он вспомнил слова деда Степана, которые дед сказал однажды про какую-то городскую женщину, которую он встретил как-то в монастыре, на богомолье. И Павлушка, конфузливо посмеиваясь, ответил Андрейке:
-- У Параськи грудь лебединая, походка косачиная, глаза сокольи и брови собольи... Ну... и... умная она... Хотя и дочь пастуха. -- Он взглянул затуманенными глазами в лицо дружка и добавил: -- Вот этим всем и присушила меня Параська... Понял, Андрюша?
Андрейка тоже задумался и молчал. С тем же задумчивым видом и ответил Павлушке:
-- Понял... Все понятно, браток!.. Да... Не зря люди говорят: любовь, что пожар: уж коли разгорится вовсю, не зальешь и не потушишь...
-- А как Секлеша? -- спросил Павлушка.
-- А что же Секлеша... -- Андрейка вздохнул и усмехнулся. -- Секлеша -- что грозовая молния: один раз как-то по-особому блеснула и навек спалила человека...
-- Значит, сгорел, Андрюша, навеки? -- Павлушка заглянул в глаза друга, посмеиваясь.
-- Сгорел я, Паша, -- признался Андрейка, -- так же, как ты...
Они оба еще раз взглянули друг другу в простые по-ребячьи открытые глаза и рассмеялись.
А любовное томление к Параське разгоралось в груди Павлушки все больше и больше. Пробовал он баловаться около других девок. Крутился и зубоскалил около Маринки Валежниковой. Но чувствовал, что в сердце его Параська занозой впилась, и никакая сила не может вырвать из его груди эту острую и в то же время сладкую занозу.
Вечером, провожая его на очередную гулянку, бабка Настасья грозила ему клюшкой и ворчала:
-- Павлушка... варнак!.. Доозоруешь ужо... с девками-то...
Павлушка потряхивал кудрями и весело отвечал:
-- А что, бабуня!.. На то они и девки.
-- Ужо дотреплешься... до чего-нибудь...
-- Ничего не будет, бабуня... до самой смерти!..
Хлопал дверью и быстро скрывался во тьме деревенской улицы.
На посиделках видел, что все чаще и чаще туманятся при встрече с ним большие черные глаза Параськи. Ярким малиновым румянцем вспыхивало чуть-чуть продолговатое лицо ее, когда приходилось в играх целоваться с Павлушкой.
Но оба не знали, как сказать друг другу о том, что переживали.