XI.
Шкатулка изъ чернаго дерева.
Послѣ того, какъ воинственная вылазка маркиза и лучшихъ слугъ его разогнала авангардъ бунтовщиковъ, Банкрошъ и Ламурё также пустились бѣжать; но, будучи слишкомъ удалены отъ рѣшетки, они наудачу повернули подъ сводъ, ведшій къ одному изъ заднихъ дворовъ; оттуда, проходами, знакомыми Ламурё, работавшему нѣкогда въ замкѣ каменьщикомъ, они пробрались въ садъ и потомъ въ паркъ, откуда надѣялись убѣжать, перебравшись чрезъ заборъ, когда наступитъ ночь.
Бродяги, сбросившіе съ себя, одинъ каску, другой барабанъ Туано, просидѣли цѣлый день въ кустѣ, подобно хищнымъ звѣрямъ, ожидающимъ солнечнаго заката, чтобъ пуститься за добычей. Не смотря на голодъ, жажду и досаду, слѣдующую обыкновенно за неудающимися предпріятіями, Ламурё философически переносилъ непріятность своего положенія; но Банкрошъ, раненный до крови ударомъ приклада, нанесеннымъ ему Шатожирономъ, думалъ только о мести и кровопролитіи.
-- Нѣтъ, говори, что хочешь, повторялъ онъ нѣсколько разъ своему товарищу въ тѣ минуты, когда боль отъ раны его становилась чувствительнѣе: -- я не уйду отсюда, пока не подожгу замка этого разбойника маркиза!
-- Да вѣдь онъ поподчивалъ тебя прикладомъ за то, что ты пырнулъ его ножомъ? Кажется, вы квиты! отвѣчалъ каждый разъ Ламурё, устрашась угрозъ своего товарища.
-- Зачѣмъ онъ сбросилъ меня съ лѣстницы?
-- А зачѣмъ ты не шелъ добромъ?
-- Не хотѣлъ.
-- Да вѣдь ты былъ въ его домѣ!
-- А ты ужь и струсилъ?
-- Я, братъ, не трусъ; только обстоятельства наши и безъ того уже такъ дурны, что не зачѣмъ поджигать еще замка.
-- А я тебѣ говорю, что не выйду отсюда, пока не подожгу его; онъ вышибъ мнѣ зубъ, да подшибъ еще пару, а потому я буду подлецъ, если не отомщу за себя.
За неимѣніемъ болѣе-питательныхъ яствъ, Банкрошъ насыщался своимъ бѣшенствомъ, а Ламурё своею боязнію, до наступленія сумерекъ; тогда они приблизились къ замку, продолжая спорить, потому-что одинъ думалъ только о бѣгствѣ, между-тѣмъ, какъ другой непремѣнно хотѣлъ привести въ исполненіе свои угрозы. Только-что они прошли по открытой лужайкѣ, какъ, первые выстрѣлы фейерверка навели на нихъ такой паническій страхъ, что они безъ оглядки бросились искать убѣжища въ густой аллеѣ, куда почти въ то же время вступили г-жа Бонвало и Ланжеракъ.
-- Стой! сказалъ вдругъ Банкрошъ шопотомъ:-- мы здѣсь не одни.
Бродяги остановилось и начали прислушиваться.
-- Идутъ, сказалъ Банкрошъ, протянувъ руку въ ту сторону, откуда слышались приближавшіеся шаги.
Ламурё вытаращилъ глаза, которыми ночью различалъ предметы почти такъ же хорошо, какъ днемъ, и замѣтилъ, наконецъ, въ темнотѣ парочку, медленно шедшую къ нимъ.
-- Жандармы! сказалъ онъ задыхающимся голосомъ, схвативъ своего товарища за руку.
-- У тебя вездѣ жандармы, отвѣчалъ Банкрошъ, невольно вздрогнувъ, однакожь, когда Ламурьё произнесъ страшное слово.
-- Говорятъ тебѣ, что я вижу бѣлое, синее, красное, всевозможные жандармскіе цвѣта!
Цвѣта, которые испуганный бандитъ принималъ за жандармскій мундиръ, принадлежали шляпкѣ, шали и платью, составлявшимъ пестрый нарядъ г-жи Бонвало.
-- Это баба, трусишка! сказалъ Банкрошъ, когда лунный лучъ, прорѣзывавшій древесную чащу, освѣтилъ вдову.
-- Баба ли это, или жандармъ, а намъ все-таки надо спрятаться! возразилъ Ламурё.-- Развѣ ты не видишь, что съ нею мужчина?
-- Въ-самомъ-дѣлѣ, правда; спрячемся.
Бродяги бросились въ кусты.
Минуту спустя, Ланжеракъ и г-жа Бонвало сѣли на скамью, находившуюся въ нѣсколькихъ шагахъ отъ того мѣста, гдѣ спрятались бродяги.
-- Какое безразсудство! сказала любезная вдовушка, продолжая начатый разговоръ: -- зачѣмъ ѣхать? Вѣдь мы только вчера еще пріѣхали! Ѣхать въ Швейцарію или Италію, и позволить вамъ слѣдовать за мною! Право, я не понимаю, какъ подобное безразсудство могло пріидти вамъ въ голову!
-- Не въ головѣ, сударыня, возразилъ съ жаромъ Ланжеракъ, а въ сердцѣ моемъ развилась эта мысль, и не покидаетъ меня ни днемъ, ни ночью!
-- Да это мономанія!
-- Мономанія, безразсудство, безуміе, все, что вамъ угодно; но прежде всего -- это страсть!
-- Страсть! повторила г-жа Бонвало, сантиментально поднявъ глаза къ небу, -- но было такъ темно, что эта игра физіономіи пропала даромъ.
-- Да, сударыня, страсть! Страсть пламенная, глубокая, безуммная, если хотите... Скажите сами, можетъ ли тотъ истинно любить, кто любитъ благоразумно?
-- Пожалуй, отвѣчала вдова жеманясь: -- будьте немножко безразсудны, безумны; я не имѣю ни права, ни власти удерживать васъ отъ этого; но по-крайней-мѣрѣ не заставляйте же и меня раздѣлять ваше безуміе. Я была до-сихъ-поръ слишкомъ-снисходительна къ вамъ; я слишкомъ-терпѣливо сносила ваши шалости, и это-то дало вамъ право обратиться ко мнѣ съ такимъ страннымъ и неприличнымъ предложеніемъ.
-- Чѣмъ же страннымъ, сударыня? Почему неприличнымъ?
-- А, виконтъ! какъ вы можете спрашивать!
-- Развѣ вы не властны въ своихъ поступкахъ?
-- Совершенно властна.
-- Развѣ кто-нибудь имѣетъ право запретить вамъ поступать, какъ вамъ заблагоразсудится?
-- Никто.
-- Развѣ вы не можете ѣхать въ Швейцарію или Италію, если вамъ вздумается?
-- Могу.
-- Развѣ вы не изъявляли сами тысячу разъ желаніе посѣтить эти страны, столь живописныя и поэтическія, -- страны, гдѣ любовь должна быть еще очаровательнѣе и упоительнѣе, нежели гдѣ-либо? О! продолжалъ виконтъ восторженно: -- какое блаженство наслаждаться очарованіемъ дивной ночи, гуляя въ гондолѣ, слегка покачиваемой волнами моря, омывающаго берега прекрасной Венеціи!.. Или, рука-объ-руку, предавшись восхитительнымъ мечтамъ, прогуливаться въ тибурскихъ рощахъ, въ Кампо-Санто, или въ развалинахъ Колизея!
-- А Флоренція! вскричала вдова, невольно зараженная нѣжнымъ восторгомъ искусителя.-- А Неаполь! Veder Napoli et poi morir! А Везувій!
-- Пламя котораго не можетъ сравниться съ пламенемъ моего сердца! сказалъ Ланжеракъ, приложивъ ладонь правой руки на лѣвый карманъ жилета.
-- Что они тамъ толкуютъ? шопотомъ спросилъ Ламурё своего товарища.
-- Чортъ ихъ знаетъ, по-каковски они говорятъ, отвѣчалъ Банкрошъ.
-- Да, эти мечты сладостны, продолжала г-жа Бонвало послѣ задумчиваго молчанія: -- но это однѣ пріятныя химеры!
-- Кто вамъ мѣшаетъ осуществить ихъ? умоляющимъ голосомъ спросилъ виконтъ: -- скажите одно слово и эта сладостная мечта превратится въ упоительную дѣйствительность!
-- Помилуйте, возразила вдова тономъ женщины, начинающей поддаваться искушенію: -- вамъ кажется, что это такъ легко! По-вашему, остается послать за лошадьми, да и въ путь!
-- Оно такъ и есть, отвѣчалъ Ланжеракъ, перейдя отъ поэтической и восторженной декламаціи къ своему обыкновенному тону.
-- Какъ! безъ паспорта?
-- Кто спроситъ паспортъ у дамы, путешествующей въ собственной дорожной коляскъ?
-- Безъ денегъ?
-- О! безъ денегъ,-- это другое дѣло, сказалъ виконтъ съ нѣжно-шутливой улыбкой.-- Не сами ли вы говорили мнѣ, что всегда берете съ собою свою шкатулку изъ чернаго дерева съ двадцатью тысячами франками золотомъ?
Услышавъ эти слова, Банкрошъ сильно толкнулъ своего товарища локтемъ въ бокъ, и оба удвоили вниманіе.
-- У васъ на все готовъ отвѣтъ, возразила г-жа Бонвало, также улыбаясь: -- но почему вы знаете, что моя шкатулка здѣсь?
-- Я видѣлъ, какъ Жоржина пронесла ее вчера въ вашу комнату.
-- Отъ вашего бдительнаго взора ничто не ускользаетъ.
-- Отъ моего любящаго, почтительнаго взора.
-- Точно; вы не ошиблись; шкатулка моя съ двадцатью тысячами франками здѣсь, на этажеркѣ, въ моей спальнѣ...
Ламурё отвѣчалъ на толчокъ Банкроша такимъ выразительнымъ толчкомъ, что Кривоногій потерялъ равновѣсіе и упалъ.
-- Что это за шумъ? сказала вдова, невольно приблизившись къ виконту.
-- Ничего, отвѣчалъ Ланжеракъ, воспользовавшись этимъ случаемъ, чтобъ схватить руку, которую вдова и не думала отнимать.
-- За нами послышался шорохъ.
-- Вѣроятно, упалъ сухой сучокъ, или птица вспорхнула.
-- Но если тамъ кто-нибудь есть? Если насъ подслушиваютъ? возразила г-жа Бонвало, съ безпокойствомъ смотря на кусты.
Хотя ночь была такъ темна и кусты такъ часты, что Банкрошъ и Ламурё не могли быть замѣчены, не смотря на то, они невольно присѣли.
-- Всѣ заняты теперь фейерверкомъ, отвѣчалъ Ланжеракъ: -- и никто не думаетъ нарушать давно-желаннаго мною свиданія. Отвѣчайте же, сударыня, не откажите мнѣ въ милости, о которой молю васъ!..
-- Положимъ, что я и захотѣла бы рѣшиться на безразсудство или безуміе, о которомъ вы меня просите, возразила вдова, продолжая жеманиться: -- но по какой причинѣ, подъ какимъ предлогомъ оставлю я замокъ, объявивъ уже, что намѣрена провести здѣсь всю осень?
-- Развѣ трудно найдти предлогъ? Скажите, что здѣшній климатъ вамъ вреденъ, что онъ даже опасенъ для вашей слабой груди; или объявите, что вамъ необходимо предпринять небольшое путешествіе, чтобъ разсѣять тягостное впечатлѣніе, произведенное на ваши раздражительные нервы сегодняшней сценой.
-- Въ-самомъ-дѣлѣ, нервы мои въ ужасномъ состояніи, сказала г-жа Бонвало, пожавъ, вѣроятно невольнымъ, судорожнымъ движеніемъ руку виконта.
-- А итальянскій климатъ такъ полезенъ для нервическихъ болѣзней!
-- Вы думаете?
-- Я въ томъ увѣренъ. Притомъ же, подумайте, очаровательная Элеонора, если вы мнѣ откажете, то я не ручаюсь за себя... вы не знаете, какъ я несчастливъ!
-- Вы несчастливы?
-- Не-уже-ли вы до-сихъ-поръ не замѣтили моей задумчивости, или, вѣрнѣе, моей грусти?
-- Въ-самомъ-дѣлѣ, сегодня вы что-то необыкновенно-задумчивы, озабочены съ самаго утра.
-- И вы не угадываете страданій моего сердца! вы не хотите понять причины моей озабоченности!.. Неблагодарная! Пріѣхавъ сюда безъ вашего позволенія, или, лучше сказать, вопреки вашему запрещенію, я надѣялся найдти на свободѣ, въ такъ-называемой сельской жизни, тысячу средствъ открыть вамъ свое сердце, а между-тѣмъ, со вчерашняго утра я теперь въ первый разъ говорю съ вами наединѣ, безъ свидѣтелей. О! еслибъ вы могли понять, какъ это терзаетъ меня, продолжалъ виконтъ, патетически ударивъ себя ладонью по лбу:-- о! вы не знаете, какъ часто мною овладѣваетъ непреоборимое желаніе убить всѣхъ окружающихъ васъ, подсматривающихъ за вами, отравляющихъ жизнь мою!
-- Успокойтесь, другъ мой, успокойтесь, сказала вдова голосомъ нѣжнаго участія:-- одна мысль должна утѣшить васъ: вы не одой страдаете, вы не одни терзаетесь!
-- А! если это правда, продолжалъ Ланжеракъ съ большимъ жаромъ:-- такъ зачѣмъ же вы противитесь долѣе мольбамъ моимъ? Маркиза уже подозрѣваетъ насъ; тщетно старался я обмануть ее сосредоточенною, молчаливою любовію, которою сама суровая добродѣтель не можетъ обидѣться -- мнѣ не удалось! и въ особенности съ той минуты, когда я подставилъ собственную голову подъ камень, направленный на васъ, съ той минуты она убѣдилась, что я пріѣхалъ сюда только для васъ!
-- Какъ! вы думаете, что Матильда...
-- Она все угадала, увѣряю васъ, и если откроетъ Шатожирону, то я долженъ буду уѣхать... навсегда лишиться васъ! прибавилъ виконтъ задыхающимся голосомъ.
-- Скоро ли они перестанутъ! сказалъ Банкрошъ своему товарищу шопотомъ.
Ламурё отвѣчалъ нетерпѣливымъ жестомъ.
-- Я вамъ говорю, что тамъ кто-то есть! сказала г-жа Бонвало, услышавъ легкій трескъ, и, не дожидаясь отвѣта виконта, вскочила съ испугомъ.
Ланжерккъ оглянулся на кусты, но ничего не увидалъ.
-- Это, вѣроятно, птица, сказалъ онъ: -- вы напрасно безпокоитесь.
-- Все равно, но все-таки мнѣ страшно.
-- Со мною?
-- Ахъ! ваше присутствіе только увеличиваетъ опасность, возразила вдова томнымъ голосомъ.-- Вернемтесь въ замокъ; фейерверкъ кончился и, можетъ-быть, тамъ уже замѣтили наше отсутствіе.
-- Итакъ, вы отказываете мнѣ! Вы отнимаете у меня всякую надежду!
-- Завтра я дамъ отвѣтъ, сказала г-жа Бонвало тономъ, въ которомъ не было ничего безнадежнаго:-- но теперь вернемтесь.
Вдова съ нѣжностью оперлась на руку виконта, и милая парочка медленно направилась къ замку.
Минуту спустя, бродяги вышли безъ шума изъ своей засады.
-- Ну, что скажешь? спросилъ Ламурё товарища.
-- А ты? отвѣчалъ Банкрошъ.
-- Я скажу, что лучше стянуть шкатулку съ двадцатью тысячами франками золотомъ, нежели поджигать замокъ.
-- Ты, я вижу, не дуракъ! Впрочемъ, одно другому не мѣшаетъ. Но какъ же ее стянуть, шкатулку-то?
-- Развѣ ты не слыхалъ: старуха, которую я принялъ за жандарма, сказала, что шкатулка теперь у нея въ спальнѣ?
-- Что жь изъ этого?
-- Что?
-- Да, что? Н е что мы знаемъ, гдѣ эта проклятая спальня?
-- А тебѣ бы хотѣлось знать, гдѣ она? Вишь, лакомка!
-- Кусочекъ-то жирный!
-- А хочешь, я тебѣ скажу, гдѣ она?
-- Ты?
-- Какъ честный человѣкъ!
-- Такъ ты знаешь, гдѣ спальня старухи? спросилъ Банкрошъ съ видомъ живѣйшаго участія.
-- Знаю, дружище, и зажмуря глаза найду ее.
-- Какъ же это?
-- А вотъ какъ: я цѣлыя двѣ недѣли работалъ въ замкѣ; былъ во всѣхъ покояхъ, гдѣ чинили потолки и камины, а между-прочимъ и въ спальнѣ старухи.
-- А почему ты знаешь, что это была ея спальня?
-- Экой какой! Старый чортъ Бобилье съ утра до ночи не давалъ намъ покоя...
-- Но что жь общаго...
-- Да выслушай; эта старая обезьяна почти не отходила отъ насъ. "Послать работниковъ въ комнату г-на маркиза!" говорилъ онъ; или: "какъ, лѣнтяи! потолокъ въ комнатѣ г-жи маркизы еще не готовъ?" или: "затопите каминъ въ комнатѣ вдовы, чтобъ посмотрѣть, не дымитъ ли онъ". Вотъ какимъ образомъ узналъ я гдѣ спальня старухи.
-- Такъ это ее-то и называютъ вдовой?
-- Не-уже-ли жь ты не узналъ ея? Она сидѣла вчера въ каретѣ возлѣ маркизы, и сегодня была съ нею у обѣдни.
-- Такъ гдѣ же эта шельмовская спальня?
-- Пойдемъ, я покажу тебѣ ея окна.
Бродяги осторожно пошли по дорогѣ, гдѣ нѣсколько минутъ тому прошли вдова и виконгъ, и хоть аллея доходила вплоть до самаго замка, однакожь они остановились у опушки парка. Цвѣтникъ, расположенный по французскому манеру, отдѣлялъ ихъ отъ замка, фасадъ котораго былъ въ настоящую минуту ярко освѣщенъ лупой.
-- Видишь ты два окна возлѣ башенки, направо? сказалъ тогда Ламурё:-- тамъ спитъ старуха, тамъ и мошна ея.
-- Точно ли?
-- Я тебѣ говорю.
-- А дальше?
-- Гостиная.
-- Въ башенкѣ?
-- Туалетная.
-- Тамъ, вѣрно, спитъ горничная?
-- Горничная, вѣроятно, спитъ на антресоли, гдѣ мы складывали свои инструменты.
-- Но антресоль имѣетъ сообщеніе съ спальней? Богачи любятъ, чтобъ ихъ стерегли, когда они спятъ!
-- Съ антресоли идетъ маленькая лѣсенка, но не прямо въ спальню, а въ корридоръ. Я тебѣ говорю, что старухѣ можно свернуть шею, а горничная ничего и не услышитъ.
-- Заманчиво! сказалъ Банкрошъ, облизываясь какъ кошка, чующая вкусный кусокъ: -- какъ жаль, что окна высоки!
-- Подъ сводомъ, гдѣ мы прошли, лежатъ лѣстницы, отвѣчалъ Ламурё, которому шкатулка съ золотомъ продала смѣлости и находчивости.
-- Довольно ли онѣ длинны?
-- Возлѣ нихъ лежатъ веревки; мы можемъ связать двѣ лѣстницы...
-- Правда... Но какъ войдти въ комнату, не продавивъ стекла? А какъ продавить стекло безъ шума?
-- Сама судьба помогаетъ намъ, сказалъ Ламурё съ убѣжденіемъ:-- когда мы убѣжали, у меня въ рукѣ осгался булыжникъ; пробравшись въ садъ, я съ досады швырнулъ его въ замокъ и попалъ именно въ среднее стекло башенки, такъ-что намъ легко будетъ просунуть руку въ эту дыру и отворить окно.
-- А если стекло вставлено?
-- Я готовъ голову прозакладовать, что никто не подумалъ объ этомъ во время суматохи.
-- Можетъ-быть,
-- Нѣтъ, это вѣрно! Подумай только, Банкрошъ: на каждаго изъ насъ достанется по десяти тысячь франковъ.
-- И золотомъ еще! Вотъ славно-то!
-- Ну, идетъ, что ли?
-- Какъ ты сегодня смѣлъ!
-- Еще бы! двадцать тысячь...
-- Справедливо; и коли ужь ты рѣшился попытать счастья, такъ я, братъ, не отступлюсь.
-- Такъ идетъ?
-- Идемъ, сказалъ Банкрошъ, хлопнувъ по рукѣ Ламурё:-- мѣсяцъ скоро спрячется; а когда всѣ уснутъ, мы пріймемся за дѣло.
Отважные ребята изъ осторожности вернулись въ паркъ и преспокойно растянулись подъ густымъ букомъ, въ ожиданіи удобнаго часа.
Почти всѣ жители замка уже спали, когда г-жа Бонвало, причесавшись на ночь и надѣвъ бѣлый пеньюаръ, открыла одно изъ оконъ своей комнаты и, опершись на подоконникъ, принялась любоваться природой.
Луна не серебрила болѣе вершинъ деревъ парка, но блестящія звѣзды ярко отдѣлялись отъ мрачной лазури неба.
-- Какая романическая ночь! сказала сантиментальная вдова съ выраженіемъ тихой меланхоліи:-- о Шекспиръ! ты былъ великій поэтъ! Какъ прекрасно умѣлъ ты читать въ глубинѣ нашихъ женскихъ сердецъ!
Въ эту минуту, пятидесятилѣгняя восторженная вдова сравнивала себя съ Жюльеттой, мечтавшей вслухъ на своемъ балконѣ, и увлеченной очарованіемъ чудной итальянской ночи; нѣсколько мгновеній спустя, она такъ забылась, что, услышавъ внизу, въ саду, легкій шумъ, проговорила машинально:-- Ромео! мой Ромео!
Шумъ внезапно прекратился, и въ то же мгновеніе черная фигура, которую г-жа Бонвало замѣтила, исчезла, какъ-бы провалившись сквозь землю.
Таинственное существо, заставившее сильнѣе забиться сердце вдовы, былъ не Ромео, ни даже Ланжеракъ: то былъ Банкрошъ, доползшій до самаго фасада замка.
-- Ляжетъ ли наконецъ эта старая дура спать! проворчалъ воръ весьма-непочтительно.
Онасаясь ночной свѣжести, или находя, что она посвятила шекспировской мечтательности столько времени, сколько слѣдуетъ всякой героинѣ романа, твердо знающей роль свою, г-жа Бонвало закрыла окно; полчаса спустя, въ окнахъ ея угасъ свѣтъ, къ величайшему удовольствію бродягъ, все еще невыходившихъ изъ своей засады.