XIV
Чтобы "игнорировать" мои вечерний визит Булатовой, о котором maman догадалась каким-то наитием, она уехала к приятельнице -- престарелой деве и прислала назад экипаж.
Меня встретили у Булатовых в передней. Сергей Петрович (так его зовут полным именем) подал мне руку на самом пороге залы. Он совершенно не такой дома, как в свете: даже улыбка у него меняется. С матерью он держится шутливого тона, почти насмешливого, но без всякой ядовитости. Не скажу, чтобы эта манера мне особенно нравилась; но зато с первой же минуты с ними обоими становится ловко, по-домашнему.
Анна Павловна (так зовут Булатову) говорит мне, указывая на сына:
-- Вам обязана, друг мой, (она с первых слов уже так называла меня), что Сережа проводит вечер дома.
Фраза была так искренно сказана, что мне не сделалось неловко. Сергей Петровичу, кажется, взглянул на мать.
-- Ты уже жаловалась, maman? -- спросил он ее, нахмурив комически брови.
-- Жаловалась...
-- Не одобряю!
-- Почему же? -- вмешалась я.
-- Показание дано без должной отчетливости. С тобой, maman, я готов посидеть...
-- Раз в две недели...
-- Ну, положим, что и так; но все-таки готов... Не желаю только обретаться в сообществе разных "huitres".
-- Сережа!..
-- Спрос окольных людей не противоречит моему показанию...
И так они перешучивались еще несколько минут.
-- Вы у нас посидите по-московски? -- обратился Сергей Петрович ко мне.
-- Т. е. как это по-московски?
-- Так, часика два-три.
-- Разумеется, -- решила Анна Павловна.
Ну, так я удаляюсь на полчаса поработать, а вы тем временем поговорите с maman о взаимных чувствах.
-- Куда как мил! -- стыдила его Анна Павловна. -- Нечего сказать...
-- Да тебе хочется говорить обо мне! Я ведь вижу.
Он взял ее за руку, и в то время, как он целовал, пухлая ручка Анны Павловны теребила его за ухо.
-- Какой фат!.. Батюшки мои, какой фат!.. Не слушайте вы его, ради Бога, друг мой.
На меня он взглянул скромным и светлым взглядом и выбежал из угловой комнаты, где сидели.
Он не ошибся: мать тотчас же начала мне говорить о нем. Впервые я попадала на русскую барыню, которая бы с таким заразительным добродушием, с такой милой простотой говорила о своем "детеныше". В каких-нибудь полчаса Анна Павловна рассказала мне "историю развития" своего Сережи: какой он был с детства бойкий мальчик и как он внушал ей всегда опасения насчет своей будущности.
-- Попросту вам скажу, друг мой, не думала я никак, что из него выйдет такой адвокат. Мне и теперь как-то не верится, что он сам себе составил имя и так пошел в гору. У меня даже до вас маленькая просьба будет...
-- Какая, Анна Павловна? Говорите!
-- А вот какая... Очень бы мне хотелось знать, как себя ведет на суде мой Сережа; вы понимаете: скромно ли, так ли, чтобы добрые люди не осудили его?.. Мне самой не собраться... И тяжела я стала на подъем чрезвычайно, да, признаюсь, и не совладала бы с собой. Начнет он вдруг говорить... Большое бы я почувствовала волнение... Посторонний человек все это лучше обсмотрит. Немало уж я наслышалась всяких похвал талантам Сережи. И не то, чтоб я им не верила... Но мои близкие знакомые не скажут мне всей подноготной. Они думают, что я ужасть как ослеплена на его счет, а это, ей-богу, неправда. Вы у нас такая умница...
Я остановила Анну Павловну движением руки и поторопилась заметить:
-- Вы мне хотите дать очень трудную роль...
-- Боже меня избави вас беспокоить! Когда вам вздумается... с maman, что ли... поехать, если интересный какой процесс... Подумайте обо мне, слушая Сережу, и скажите ваше мнение, как бы вы ему и сами в глаза объявили. Я ведь знаю и вижу, что у вас достанет смелости.
И она так ласково смотрела мне в глаза, что я протянула ей губы и мы поцеловались. С другой женщиной со мной ничего бы подобного не случилось.
-- Зачем вы меня об этом просили, Анна Павловна? Это меня поставит в неловкое положение к Сергею Петровичу.
-- И-и, мой друг! Что это у вас, я погляжу, у молодых за тонкости! Какое неловкое положение? Разве я вас шпионом посылаю? Мне дорого ваше мнение -- вот и все!..
Я была обезоружена.