XLII
Я должна была возвратить Булатову его записку. Переслать ее по почте, без всякого объяснения, мне не хотелось. Случилось так, что maman не было дома, Булатов приехал с визитом и я его приняла, зная, конечно, что мне будет за это чрезвычайный выговор.
Он тоже, как ни смел, а точно стеснился, увидавши меня одну в гостиной.
-- Наш уговор вы помните? -- спросила я.
-- Как же, помилуйте!
-- Я -- ваш приятель, готовый на всякую поддержку, без объяснений и без щекотливых вопросов.
-- Прекрасно, прекрасно!
-- Я просто изложу факты...
-- Начало мне нравится.
-- Погодите. Вы немножко приготовьтесь.
-- Разве есть сюрприз?
-- Да, я не знаю, будет ли он вам приятен.
-- Что же, факты?
-- Извольте... сестра просила меня передать вам вот эту записку.
Я подала ему записку, глядя ему прямо в лицо. Он встал. Его лицо очень изменилось.
-- Как! -- выговорил он. -- Она у вас?
-- Вы видите.
Я обернула ее; он мог видеть, что она не распечатана.
-- Она не читала!
Он вдруг покраснел и отошел в угол гостиной. Я все сидела с протянутой запиской.
-- C'est raide, -- прошептал он, подходя к столу, и подавленным голосом добавил: -- позвольте мне письмо.
Я подала. Он сел и поправил волосы. Краска не сходила еще с лица.
-- И больше ничего? -- спросил он.
Мне стало его жаль, и я не решалась передавать ему слова Саши.
-- Не может быть, -- продолжал он, -- чтобы сестра ваша ничего не сказала при этом. Я знаю, вы не умеете лгать: говорите.
-- Она нашла ваш поступок... неуместным или, лучше сказать, слишком скорым...
Он рассмеялся и опять встал. Я уже не глядела на него.
-- Сестра ваша, -- начал он медленным, отчетливым, едким голосом, с некоторой дрожью, -- обошлась со мною, как с мальчишкой. Урок хорош! Но, поверьте мне, что я действовал совершенно уместно... вся моя вина заключается в том, что я считал вашу сестру...
Он не договорил, опустил голову, и мне показалось, что на глазах его заблестели слезы.
-- Да! -- вдруг вскричал он. -- Я ждал чего-то от этой женщины; мне хотелось вырвать ее из ее пошлой жизни; в этом самом письме, которое она не потрудилась даже распечатать, я умолял ее бросить комедию кокетства, не принадлежать больше своему идиоту-мужу; я готов был на все, я ждал ответа честной женщины, способной на здоровую страсть, на искренний порыв!
Слова его так приятно поразили меня, что я невольно протянула ему руку и сказала:
-- Она вас любит...
Булатов отдернул свою руку, посмотрел мне прямо в лицо и улыбнулся так, что я покраснела.
-- Не трудитесь утешать меня, -- проговорил он уже совершенно язвительным тоном, какого я у него еще не слыхала.
Он продолжал:
-- Ваша роль -- весьма неблагодарна. Я жалею, что вы живете в этой сфере... Я жалею и о том, что вы вошли со мною в отношения, которые вам, как девушке с нравственным чутьем, должны были раньше, чем мне, показаться некрасивыми. Если уже вы решились быть посредницей между нами... вам, вероятно, известна была тактика вашей сестры... зачем же было играть на струне искренности и оригинальности? Мне довольно быть одураченным один раз. Прощайте-с, -- закончил он, выпрямляясь, -- вашей сестре вы можете передать, что я теперь верю всему тому, что прежде пропускал мимо ушей.
-- Выслушайте меня! -- вскричала я.
-- Прощайте-с, -- повторил он. -- Объяснения бесполезны. Вы знали, что делали.
И он вышел мерным шагом. Я сидела еще несколько минут и подняла голову от восклицания maman:
-- Что это за новости? Вы изволили принимать Булатова без меня? А!
И разыгралась буря.