XVIII
Я поехала в окружной суд с Машенькой Анучиной и ее матерью.
Булатов не мог знать про это. Я не видала его матери и ничего ей не писала. Машенька так помирилась с "важнюшкой", что для нее это путешествие в суд было каким-то праздником. Она всю дорогу болтала без умолку и заранее волновалась:
-- А вдруг как он сконфузится, увидавши нас? Он смел, но на каждого смельчака может напасть такой стих...
Признаюсь, и я не совсем была спокойна; скажу даже больше: меня щекотало какое-то детское ощущение, тоскливое и приятное. Когда возок въехал на широкий двор, я заторопилась выходить. Нас высадил важный-преважный швейцар. Мы прошли большими сенями со множеством вешалок и отставных унтер-офицеров -- сторожей. Машенька все шептала мне:
-- А вдруг мы с ним столкнемся на лестнице? Беда!
Эта "беда" ей особенно удалась, так что я рассмеялась, хотя на сердце у меня продолжало щекотать. Мы стали подниматься по круглой лестнице с красным сукном. Я слыхала и читала, что в наших присутственных местах так грязно и мрачно, а эта лестница -- препорядочная; ее розовые стены смотрят превесело. В нише поставлена статуя правосудия с очень шикарным шиньоном.
-- Посмотри-ка, -- сказала мне Машенька, -- напротив, на другой лестнице, статуя-то совершенно такая же. Разве одной мало показалось?
-- Это, мой друг, для симметрии, -- ответила я успокоительным тоном, но никак не могла добиться у самой себя, -- зачем понадобилось две совершенно одинаковых статуи?
Вероятно, в самом деле "для симметрии", а воображения на другую статую не хватило.
Мы вошли в довольно узкий коридор, уже порядочно набитый всяким народом: купцами, молодыми людьми в вицмундирах, женщинами в капорах и даже тулупах... Сквозь группы проскользали чиновники, с шитыми воротниками и цепями на шее. Один из них с красным и широким лицом, имел озабоченный вид и говорил зараз с несколькими лицами.
-- Это пристав, -- шепнула мне Машенька и остановила его на ходу.
Озабоченное красное лицо распрямилось и силилось улыбнуться.
-- Посадите нас получше, только не очень близко к перилам, -- сказала ему Машенька с комическою обстоятельностью.
-- Пожалуйте, -- кивнул нам, задыхаясь, пристав и повел по коридору до небольшой комнаты, где у двери с несколькими ступеньками стоял сторож.
Пристав пожелал, вероятно, исполнить свою обязанность перед "дамами" с особым рвением. Он протеснил нам не без труда дорогу до третьей скамьи от барьера. Машенька торжественно отблагодарила его, и мы расселись, занявши почти всю скамью. Возле меня в углу примостилась старуха, в поношенном драдедамовом салопце, в купеческой головке, повязанная под горло белым платком, который покрывал совсем уши. Лицо у нее было маленькое, морщинистое. Она то и дело мигала и отирала глаза пестрым ситцевым платком, бережно держа его в руке сложенным в несколько раз. Старушке было очень неловко сидеть, и она пугливо взглядывала на меня. Я подвинулась и сказала ей:
-- Вам тесно?! Сядьте попросторнее.
Она усмехнулась и проговорила несколько дрожащим тихим голосом:
-- Благодарствуйте, сударыня. Мне, ничего, просторно... Народу седни сколько нашло. Все это Сергея Петровича слушать...
Слова эти задели меня. Машенька их не слыхала.
-- Вы разве знаете Сергея Петровича? -- спросила я потише, наклонясь к старушке.
-- Как не знать, сударыня! Он у меня сынка из-под суда выправил. Мы за него молельщики на веки вечные. Мой Вася только и говорит: чем бы т. е. ему отплатить за такую милость?.. Уж так мы им довольны, что и сказать не умею!
Мне так начал нравиться тон, которым старушка заговорила о Булатове, что я для верности спросила ее:
-- Да вы о Булатове Сергее Петровиче говорите, об адвокате?
-- Как же, сударыня, -- об нем! Я вот приплелась сюда его, нашего соловушку, послушать...
"Соловушка" заставил меня улыбнуться.
Старушка посмотрела на меня посмелее и с очень умной усмешкой на поблекших губах начала опять:
-- Мне, убогой, и не след бы в эти палаты залезать. Иной, глядя на меня, осудит: вот, скажет, старая карга притащилась, ровно без нее и присутствия не будет... И чего, дескать: пустого места ищет, или сутяжничать собралась?.. Ну и господа сидят важные, барыни, а я тут к самым, поди, перилам затесалась. Мне бы уж у дверей постоять, да тугонька я стало на ухо, а послушать хочется... Коли изволите выслушать, сударыня: Вася-то мой в артельщиках жил у енерала Ерофеева в конторе. Малый он у меня богобоязненный... Такого сына мне Господь не по заслугам моим послал... Ну, и служил он; ни от кого ни в чем замечен не был... и ему всякое доверие: большие деньги на руки получал и все это он, как следует, справлял. Только пустяк такой вышел, из-за какой-то расписки, что ли, енерал-то его и ударь... Ну, по старому-то оно бы и обошлось, а нонешний народ не таков. Вася воды не замутит, а стерпеть этого не стерпел. Тоже, говорит, мы люди, и драться нынче никому не позволяется... Я, говорит, судиться пойду. Испугалась я в те поры, сударыня, так испугалась, что меня точно скосило что. Ну как, мол, ты с такой особой тягаться будешь? Да он тебя туда ушлет, куда ворон костей не заносил. Нет, говорит, не беспокойтесь, маменька: есть у нас на Москве такой защитник, Сергеем Петровичем Булатовым прозывается, я к нему пойду и скажу, мол -- так и так, человек я маленький и платить мне за защиту не по силам, или самую малость... а наслышамшись о вашей благородной душе, припадаю, дескать, к стопам вашим. Ну и пошел. Сергей-то Петрович, голубчик, сразу его, словно брата родного, обласкал. Никакого, говорит, мне вознаграждения не нужно: обвязанность-де моя малых сих защищать. Мы, говорит, заставим енерала, даром что он птица важная, штраф платить, а то и под арестом у нас насидится. Меня все, сударыня, страх разбирал, и я божески Васю просила бросить это дело. Он в Сергея Петровича, ровно в каменную стену, уверовал. Ну, и пошел судиться к мировому и меня потащил. Я было и руками и ногами... Вы, говорит, мне родительница и следует вам пожаловать туда, где меня такой человек, как Сергей Петрович, защищать будет. И пошла я, сударыня, ни жива, ни мертва. Тогда еще эти мировые совсем внове были. Ну, и заговорил Сергей Петрович... Меня так слеза и прошибла. И дастся же от Господа такой дар!.. Так у него и льется, так и льется... струя медоточивая... Моего Васю оправил, что ни на есть лучше, а енерала-то почал доезжать... то есть, сударыня, так он его отбрил, так отбрил, что мировой не выдержал -- усмехнулся, а в народе-то смех... И все-то великатно, по-благородному, из книжек каких-то всякие примеры приводил... Я испугалась, матушка, как бы с енералом-то удара не случилось: так он весь и побагровел...
Старушка остановилась перевести дух и спросила меня:
-- Вам, сударыня, небось, незанятна моя болтовня? Простите, Христа ради: я по убожеству своему...
-- Говорите, говорите! -- ответила за меня Машенька. Она слышала весь рассказ и шепнула мне: -- Какой счастливец! Во всем-то ему везет!
Я дотронулась до руки старушки и головой попросила ее продолжать.
-- Ну, и приговорил мировой енерала к сторублевому штрафу... да-с! Он, известно, в большую ярость пришел и в съезд жаловался. Ну, и в съезде опять то же: Сергей Петрович еще пуще его отбрил, а его там уж двое защищали; мошна велика, да правды-то за ним не было. Опять он виноватым оставлен и сторублевую с него взыскали. Да еще, сударыня вы моя, окромя этого штрафу присудили выдержать на дому целую неделю. Ну, енерал-то на стену полез!.. Такому барину долго ли на маленького человека невесть что взвести, когда нутро-то ему от злобы разжигает? Ни мало ни меньше, как подал в суд на Васю: якобы, то есть, он украл у него пакет с билетами какими-то, как еще на службе-то у него артельщиком состоял. Билетов прописал на несколько тысяч... И так все подведено было, матушка, что за Васей-то архангела прислали и засадили в острог! Что мои старые глаза в те поры слез выплакали!.. Вася мне говорит: идите вы, маменька, к Сергею Петровичу, он меня не выдаст. Побрела я к моему голубчику, -- и в ноги ему... Он меня сейчас это подхватил и на стул сажает. И к Васе-то в острог мигом прибыл и почитай кажинный день ездил и бумаги всякие писал. Кабы не он, морили бы они Васю еще с полгода. Ну, и судный день пришел... За меня-то Вася оченно уж сокрушался: вы, говорит, маменька, не ходите в присутствие; я Сергея Петровича просить буду, чтобы он, то есть, вас к делу не припутывал, хоша бы и за мою невинность ответ держать. А Сергей-от Петрович на том и стоял, что мне беспременно нужно гг. судьям все рассказать, что у меня в памяти осталось, -- куда Вася ходил, примерно в такой-то день, и носил ли что и об чем толковал со мною. Ничего, сударыня; Господь подкрепление мне послал, отстояла я перед гг. судьями и сама диву далась: откуда это у меня речи берутся? Другой-то енеральский стряпчий все меня сбить норовил, да нет -- я ему на все его каверзы ответ держала... И то есть, так разливался наш соловушко в эфтот раз, так разливался... Я навзрыд заплакала; уж и не к месту было перед всем синклитом, да не сдержала чувств своих. Небось и гг. судей слеза прошибла. Васю моего "аки ризу убелил", вот как в писании говорится. Эти заседатели-то присяжные больше получасу не толковали; приходить их набольший с листом, и там стоит: неповинен ни в какой краже. Так я и бухнулась перед Сергеем Петровичем. Он меня опять подхватил и в обе щеки целует, голубчик; и у самого на глазах слезы. Этакой радости в жисть свою не имела...
Старушка глубоко вздохнула, вытерла глаза платком и, обернувшись ко мне побольше лицом, промолвила:
-- Благодетель он наш великий! И неугасимая лампада у меня перед иконой Смоленской Одигитрии денно и нощно за здравие раба божия Сергия...
Мне стало особенно тепло от слов старушки. Я не ожидала такой безыскусственной и глубокой искренности. Я счастлива была за Булатова, но не сумела бы продолжать беседу в том же тоне, если б старушка не заговорила опять под шум залы:
-- Ну вот, сударыня, Вася-то мой и вышел чист, как голубь. Ведь ноньче не то, что по-старому: оставили, мол, в сильном подозрении, то есть, мол, поймать не пойман, а и честным человеком тоже нельзя назвать. Вышел правым из суда -- тебе всякий почет. Вася мой сейчас же место еще лучше прежнего достал, да и тут Сергей Петрович рекомендацию дал. Дела-то у Васи по горло, -- целый день на ногах; а я, сударыня, прежде-то торговлю непущую вела, да плоха уж я совсем стала: и не досмотрю, и не дослышу. Без дела-то сидеть тоже одурь берет. Вася-то у меня грамотей большой, ведомости все читает, и пуще всего, что в судах делается. Ему бы только Сергея Петровича послушать, да служба-то не пускает. И говорит он мне: вы бы, маменька, когда слабости большой в себе не чувствуете, для развлечения в окружной суд похаживали, Сергея Петровича послушали бы и мне бы рассказали, как дело было... Ну, и полюбилось мне, сударыня, сюда ходит... Вася в ведомостях прочтет и говорит: "Вот во вторник наш голубчик будет мужичка защищать, от каторги его спасет; вот бы, маменька, послушать!" Я с великой радостью... Всего-то присутствия не высижу иной раз: калачика перекусишь, а все тебя тошнить почнет... А уж коли голубчик наш речь держит, я хоть пять часов сряду, глаз не смыкаючи, просижу.
Шум и говор в зале вдруг смолкли, и старушка моя остановилась, нагнув голову. Мы с Машенькой тоже встрепенулись. Я только тут оглянула обстановку судилища. Все мне показалось очень нарядно. Я видела парижские ассизы, и они оставили во мне впечатление чего-то мрачного, пыльного и затхлого...
Тот самый пристав с красным лицом, который рассаживал нас, показался из левой двери, в глубине залы, и крикнул:
-- Господа, суд идет!
Все встали. И мы также. Машенька дернула меня за рукав и прошептала:
-- Погляди, вон он, около пюпитра, налево... видишь?
Я приподнялась на цыпочках (передо мной стоял какой-то толстый барин с меня ростом) и действительно увидала Булатова.