XXI
"Péroraison" кончилось ловкой, актерски-сказанной фразой об относительности всех преступлений вообще и о проницательном беспристрастии присяжных.
Я оглянула залу. Некоторые лица были возбуждены, -- больше все мужские. Видно было, что мужчинам понравилась бойкость конца речи.
-- Кончил, сударыня, -- прошептала мне старушка.
Машенька, как кажется, была в недоумении, но, сделавши маленькую гримасу, сказала с ударением:
-- Что и говорить! Жюль Фавр!
Нам со старушкой было так неловко, что мы продолжали смотреть в разные стороны. Булатов, покончивши речь, поговорил опять с подсудимым. Оба они улыбались. Вскоре за уходом присяжных он скрылся из залы.
-- Мы будем дожидаться? -- спросила меня Машенька.
-- Дождемся, надо знать приговор присяжных.
-- Очень уж здесь жарко, да и чего дожидаться? Верно, его приговорят... я жалеть не буду.
Старушка услыхала эти слова Машеньки, обернула голову в нашу сторону и слегка улыбнулась.
-- Уж подлинно, прости Господи, нечего жалеть... Из себя важный барин, а на какие дела пошел... Бесстыдник!
Она вздохнула, отерла платочком правый глаз и продолжала робким голосом:
-- Уж и ума не приложу, как это голубчик наш, Сергей Петрович, за такого стрекулиста грудью стал. Доброта у него большая, да ведь это честным людям соблазн. Так ли я говорю, сударыня, али, быть может, грешным умишком своим не разумею, кто тут прав, кто виноват?
Я почувствовала, что начинаю краснеть. Машенька, не дожидаясь моего ответа, отрезала:
-- Он -- адвокат. Он всякого должен защищать.
-- Вы правы, -- сказала я старушке. -- Можно было бы и не браться за такое дело.
Машенька хотела было возражать мне, но жар слишком беспокоил ее.
-- Выйдем на минуточку, -- начала она приставать ко мне, -- я совсем задыхаюсь. Теперь уж никто больше не войдет; наших мест не займут. Выйдем немножко в коридор.
Я согласилась.
-- Мы вернемся, -- сказала я старушке, -- я еще с вами не прощаюсь.
-- Местечко-то ваше, сударыня, я постерегу. Оченно уж душно. Да мне в привычку стало. Долго-то, поди, тянуть не будут. Дело-то больно срамное... само за себя говорит.
Мы вышли из залы не в ту дверь, откуда вошли, а налево, около возвышения, где сидят подсудимые, и очутились прямо в коридоре. Там был большой шум и говор. Машеньке сделалось неловко, что мы одни. Мать ее все время дремала, и Машенька сказала ей, чтоб она осталась поберечь наши места. Мы остановились у окна в глубине коридора. Мне не хотелось говорить, потому что нужно было говорить о Булатове и его речи. К счастью, Машенька совсем разомлела от жара, и ее словоохотливость пропала.
Сквозь говор заслышала я вдруг голос Булатова. Можно было бы успеть уйти из коридора в залу, но я не позволила себе такого малодушия. Булатов шел в нашу сторону с каким-то господином, в синем вицмундире с золотыми пуговицами. Он имел совершенно довольный вид, двигался медленно, несколько раскачиваясь и помахивая своим pince-nez. Увидал он нас с Машенькой только тогда, когда почти наткнулся на нас.
-- Вы нам не кланяетесь, Сергей Петрович? -- сказала Машенька.
Он весь встрепенулся.
-- Как, вы здесь?!
Это восклицание относилось ко мне. Булатов крепко пожал мне руку и немного покраснел.
-- Мы здесь с начала заседания, -- продолжала Машенька, -- и речь вашу всю выслушали.
Булатов не обратил почти внимания на ее слова и проговорил, подойдя ближе ко мне:
-- Вы неудачно попали. Зачем вы меня не предупредили?
-- К чему же было предупреждать вас? -- ответила я. -- Разве вы для нас стали бы больше стараться?
Булатов надел свой pince-nez и пристально взглянул на меня. Вероятно, тон моих слов показался ему чересчур сухим. Я не хотела этого; но так вышло само собою.
-- Усердствовать я не стал бы; только можно было выбрать процесс с другими мотивами. Сегодня я должен был пуститься в разные казуистические тонкости.
Я ничего не ответила на эту фразу.
-- А его оправдают? -- спросила Машенька.
-- Нет, -- ответил небрежно Булатов. -- По двум вопросам обвинения присяжные выскажутся отрицательно, и наказание будет смягчено двумя степенями.
-- Да вы сами-то верите в его невинность? -- допытывалась Машенька.
Булатов усмехнулся нехорошей усмешкой и проговорил:
-- Chi lo sa! Абсолютно никто ни в чем не виноват.
Ответ пришелся мне вовсе не по вкусу.
-- А успехом вашей речи вы довольны? -- продолжала допрашивать Машенька.
Ее вопросы видимо злили Булатова. Он прищурил левый глаз и весьма небрежным тоном кинул ей:
-- Успех или неуспех скажется в приговоре, а что говорит публика -- вы это должны знать лучше меня.
Наклонясь ко мне, он сказал почти шепотом:
-- Откуда сие безмолвие? Услышу ли ваше мнение?
-- Не теперь.
-- Стало быть, недовольны?
-- Я "в размышлении".
-- Как Софья Павловна о Чацком или немножко похуже?
Мне трудно было бы ответить. В коридоре смолк шум; все двинулись в залу. Булатов быстро оглянулся, кивнул нам головой, торопливо сказал:
-- Пауза кончена. Мы увидимся еще, не правда ли?
И убежал.