XXIII
Мне тяжело. Я не имею, конечно, ни малейшего права подозревать Булатова в чем-нибудь неблаговидном по одному сегодняшнему заседанию; но не могу же я отрешиться от совершенно ясных, реальных впечатлений... И эти впечатления очень, очень неутешительны. Я ожидала услышать убежденное слово... Манерность, некоторую фразу, рисовку -- все это я бы простила, все это я знала наперед. Но тут было совсем не то. Грунт был фальшивый. Таланту много, слишком даже много для такого молодого человека, но на что он его употребил?
Рассказ старушки слышится мне до последнего слова. Такое свидетельство говорит больше, чем всякие похвалы светских людей. Значит, он способен на истинно-благородный порыв. Там он защищал бедняка при полном убеждении в его невинности.
И это даже готова я заподозрить в настоящую минуту. Кто мне поручится, что он не взялся за защиту какого-нибудь артельщика из-за того только, чтоб выставить себя благодетелем униженных и оскорбленных? Оно так красиво и... выгодно. Уж, конечно, один такой процесс увеличил ему практики на несколько тысяч рублей.
Неужели тут одни только деньги, деньги и деньги?! И это называют честным делом, и составляют себе громкую репутацию, и считают себя представителями общественной совести!..
Что же я скажу его матери? Она наверно будет допрашивать меня. Скрыть то, что я была в окружном суде -- нельзя. Булатов ей расскажет сегодня же о нашей встрече. Отделаться общими фразами? -- она меня слишком хорошо поняла, да я и не сумею этого сделать.
Право, смешно мне становится, глядя на самое себя. Из-за чего я волнуюсь? Точно я могу что-нибудь изменить, исправить, сделать из черного белое, вдохнуть то, что я считаю высоким, в первого попавшегося.
Но в том-то и беда, что Булатов для меня не первый попавшийся.