XXIV
Родительница и тут подлила должную каплю. Она конечно узнала, что я была в окружном суде, и ей даже кто-то рассказал, по какому делу защищал Булатов.
-- Насладились? -- спрашивает она меня.
-- Чем это, maman?
-- Красноречием вашего героя?
-- Слушала.
-- Хорошая профессия -- брать деньги с мошенников.
-- Ты о чем же говоришь, maman?
-- Ведь вы сидели там, в суде-то, чуть не до глубокой ночи: знаете все подробности дела. Сами теперь видите... daus quelle fange barbote votre héros.
Я уклонилась от дальнейшего диалога. Мне довольно было и собственного раздумья.
Но от разговора с матерью Булатова уйти нельзя. Вот ее записка:
"Я так счастлива, мой друг, услыхавши от Сережи, что вы были вчера на заседании и слушали его. Простите моей старушечьей бесцеремонности. Очень бы мне хотелось поговорить с вами и узнать, точно ли мой мальчик так отличается, как об нем кричат. Вы мне немножко, друг мой, обещали это. Только, пожалуйста, будьте со мной пооткровеннее. Жду от вас словечка, когда навестите меня. Знаю, что вам не очень весело; но уже на этот раз вы простите мне мой старушечий материнский эгоизм. Крепко целую вас".
Я ответила, что буду завтра, к восьми часам. Но я должна поговорить и с ним. Так этого нельзя оставить. Только при Анне Павловне дело все-таки не пойдет.