XXV
Я сказала maman, что еду к Булатовой. Она взглянула на меня... как будто хотела сказать: "Погодите, настанет день суда и расправы, и тогда мы вас засадим куда следует".
Поехала я немного раньше восьми часов. В передней меня встретил Булатов. Значит, он ждал и видел, как экипаж подъехал к крыльцу.
-- Maman извиняется перед вами, -- сказал он, когда мы вошли в залу. -- Ваша записка по городской почте шла целые сутки; она ее получила час тому назад и совсем уж собралась ко всенощной. Она будет минут через десять.
Все это он выговорил несколько отрывисто, взволнованным голосом, ведя меня в гостиную. Я не посмела заподозрить Анну Павловну в умышленном отправлении в церковь. Но мне показалось, что Булатов хочет представить в самой благовидной форме то, что само по себе было как нельзя более просто.
-- Я приехала несколько раньше, -- сказала я.
Мы сели на диванчик.
-- Лизавета Павловна, -- начал Булатов, -- вы остались недовольны мною третьего дня?
-- Да, Булатов, я смущена...
-- Вам противно было то, что я защищал господина, совершившего подлог?
-- Вы, стало быть, сами признаете его виновным?
-- Что же я могу против вередикта присяжных?
-- Оставьте казуистику, Булатов, и скажите мне попросту: было ли у вас убеждение в невинности вашего клиента, когда вы познакомились с делом? Это не допрос. Это -- дружеское обращение. Впрочем, если вам трудно отвечать -- не отвечайте.
-- Нисколько не трудно. С вами мне хитрить нечего: виновность моего клиента стояла предо мною так же ясно, как и пред присяжными.
-- И вы могли его так защищать?! -- вырвалось у меня.
-- То есть как же это -- так? Я защищаю всех с тем знанием и искусством, какие есть во мне. Было бы противно всякой логике и справедливости на защиту одного полагать все свои силы, а другого выдавать руками и ногами юстиции. Тут все дело сводится к тому, браться или не браться за защиту.
-- Да к этому, -- повторила я, -- и выбор такого клиента...
-- Не делает чести адвокату, хотите вы сказать? Но вам, может быть, небезызвестно, что каждому подсудимому дается защитник от суда, если он сам не нашел себе адвоката. Меня, и другого, и третьего могли назначить защитником этого господина. Не будь такого закона, нравственная брезгливость адвокатов была бы, может быть, причиной того, что множество подсудимых осталось бы без защиты.
Выговоривши всю тираду залпом, Булатов встал и по обыкновению своему заходил по комнате. Его возражение не смутило меня; я одумалась и сказала:
-- Согласна с вами, Булатов, но вы не были поставлены в такое положение. Вероятно, этот барин сам обратился к вам?
-- Да.
-- И... -- я остановилась.
-- И?
-- И предложил вам вознаграждение?
-- Само собою. Как же вы хотите, чтобы я работал даром на человека, имеющего очень порядочные средства!
-- Но сами эти средства такого происхождения...
-- Как можете вы это знать? До совершения преступления он был состоятельный человек.
-- Да, все это так! -- вскричала я. -- Но вы меня ничем не убедите, что вы не могли отказаться от такого дела!
-- Конечно, мог... Что ж из этого? Адвокатское звание не есть вовсе дело моралиста или проповедника. Всякий человек, как бы он ни был виновен, заслуживает известного снисхождения уже потому, во-первых, что он сам по себе ничего не значит вне условий общественного быта, на которые и должна падать главная часть уголовного вменения. А во-вторых, желанию подсудимого подвергнуться меньшей степени наказания никто из нас не может не сочувствовать. Я понимаю, вам хотелось бы самых идеальных отношений защитника к подсудимому. Вам противно, что мы берем деньги со всякого, кто может их платить. Но как же, смею спросить, определите вы границу, за которой начинается законное и честное вознаграждение? Возьмите какой-нибудь гражданский процесс. Часто дело выигрывается потому только, что одна сторона имеет больше чисто-формальных прав. Я беру с нее процент. Никто не находит этого недобросовестным. А чем же такая защита лучше той, которая так возмутила вас третьего дня? Чем этот процент идеальнее и чище гонорара, взятого мною с того барина за облегчение его наказания двумя степенями? Вы скажете, пожалуй: не берите грязного дела, в то время, когда вы можете защитить какого-нибудь бедняка, действительно ни в чем неповинного. Но не думайте, что процессы являются по нашей воле. Ведь и повинные бедняки не вырастают, как грибы; а сделать своей специальностью исключительно даровую защиту всех карманников -- на это я себя не готовил! До сих пор я лично не отказывался ни от какого дела, не взвешивал сильно, выгодно или невыгодно мне будет защищать, если я видел, что дело мне по силам. Придет ко мне бедняк, я возьмусь за его защиту...
-- Когда дело эффектное, -- подсказала я.
Булатов, стоя в это время предо мною, нахмурился, вскинул на меня глазами и ответил более резким тоном:
-- Да, когда оно крупное, -- это моя специальность: мелких дел я не беру.
Он прошелся раза два по гостиной и, подойдя опять к дивану, спросил меня:
-- Угодно вам, чтобы я продолжал? Все, что я вам сейчас сказал -- общие места адвокатской практики; но только практика дает настоящее понимание житейской стороны нашей профессии. Жизнь, Лизавета Павловна, дело грубое; в идеальные схемы ее никак не уложишь.
Эта заключительная фраза произнесена была авторитетным тоном. Булатов сел опять возле меня и лицо его выжидало моего ответа.
-- Вашими общими местами, -- сказала я, -- вы действительно выгородили себя, но только с формальной стороны. Кто же говорит, -- вы имеете полное право защищать кого вам угодно и как вам угодно. Только внутренне-то вы не могли быть совершенно довольны собою третьего дня: это чувствовалось во всей вашей речи. Я слушала вас в первый раз в суде. Ваш талант, искусство, вашу казуистику, все это можно было сразу же разглядеть; но одушевления не было, правды в тоне не было, прямизны в доводах не было, и не потому, чтобы самое дело не позволяло вам вполне отдаться защите, а потому, как мне кажется, что вы торговались с самим собою, вы насиловали себя, вы искусственно извлекали из себя ноты, которых у вас не было в груди.
И тут я ему рассказала про свое знакомство с старушкой, про настроение мое до начала его речи, про тот теплый воздух искренности и добродушия, который разошелся весь от его защиты.
Слушая рассказ про старушку, Булатов опустил голову и стал тихо и хорошо улыбаться. Он даже немного покраснел. Эта легкая краска мне очень понравилась. Сухость нашего разговора сейчас же опала.
Он взглянул на меня особенно ласковыми глазами и проговорил:
-- Умеете казнить, умейте и миловать!..
-- Я хотела бы, -- заключила я, -- чтоб имя ваше не иначе произносилось, как с такой же любовью...
-- Пожалуйте ручку, -- сказал он ребяческим голосом и протянул ко мне свою большую ладонь.
-- Извольте, -- ответила я тем же тоном.
Он нагнулся и медленно поцеловал мою руку.
-- Будьте моей живой совестью, -- проговорил он тронутым голосом, все еще держа меня за руку.
-- Этого я не хочу, Булатов. Вы сами очистите себя от ложной житейской мудрости.
-- А вы не откажетесь следить за моими успехами?
Мы пожали друг другу руку. Он вскочил с места, весь встрепенулся и, радостно глядя на меня, громко выговорил:
-- Уф!
И мы оба рассмеялись. В передней раздался звонок.
-- Вот и maman, -- сказал Булатов и, взглянувши на часы, заметил: -- Опоздала на полчаса.
Переходя в залу он прибавил шепотом:
-- Как раз столько, сколько нужно было.