XXX
Чего со мной никогда не бывало, -- я продумала всю ночь о выходке Булатова. Иначе я не могу назвать его бестактную просьбу. Неужели я кажусь по тону такой эмансипированной, что мне придется еще не раз останавливать бесцеремонность молодых людей?
Встала я с головною болью, решившись ничего не говорить Саше о Булатове. Я положила сделать так не потому, чтобы желала вмешиваться к их отношения. Но если я уже отказала Булатову к исполнении его просьбы, то нелепо было бы противоречить самой себе.
Сашу нашла я на ногах, нахмуренной.
-- Ты видела Булатова? -- спросила она.
Все ее разговоры начинаются так. В этом вопросе звучало что-то вроде неудовольствия.
-- Почему ты не хотела передать то, о чем просил тебя Булатов?
Этого уже я никак не ожидала! Он успел, стало быть, пожаловаться на меня.
-- Что передать? -- выговорила я несколько раздраженным тоном.
-- Ты знаешь.
-- О маскараде?
-- Ну да!
-- Я нахожу, что это было очень бестактно...
-- Какие нежности, Лиза! Тебе не пятнадцать лет!..
-- Но он мог сообщить тебе это и не через меня.
-- Зачем же такая суровость? Он хочет быть с тобой откровенным, а ты начинаешь вести себя, точно какая-нибудь надзирательница.
-- Зачем же мне делаться вашей confidente... вы и так часто видитесь.
-- Каким странным тоном ты мне это говоришь, Лиза!
Вышла весьма томительная пауза.
-- Ты поедешь в маскарад? -- спросила я.
-- Поеду. А тебе это разве неприятно?
В этих словах сестры слышалось явное раздражение.
-- Какое же право имею я контролировать твое поведение?
Признаюсь, и в моих словах было что-то ненормальное. Саша начала ходить по комнате и, остановившись против меня, вдруг вскричала:
-- Ты желаешь, может быть, учить меня добродетели? Я считала тебя умнее.
Видя, что сестра начинает горячиться, я сделала над собою усилие и сказала ей простым, дружественным тоном:
-- Ты знаешь меня, Саша, я сама слишком отстаиваю свою свободу, чтоб не уважать ее в других. Прошу тебя, не волнуйся по-пустому. Я позволю себе одно только замечание: если можешь, не навлекай на себя чересчур больших неприятностей.
-- Что ты хочешь этим сказать?
Я передала ей мой разговор с Платоном Николаичем. Сделала я это, видя, что Саша в гораздо более тревожном состоянии, чем я прежде думала.
Она расхохоталась.
-- Это мило! Платон Николаич начинает наконец заявлять о своем существовании! Полно, душа моя. Разве можно обращать внимание на моего мужа?
-- Но ведь ты сама же говоришь, что этого с ним никогда прежде не бывало.
-- Ну так что ж?
-- А то, что он не может выносить Булатова. Тут не ревность, а барское самолюбие.
-- Я не намерена разделять антипатий Платона Николаича. Вот такого вздора ты могла и не передавать мне.
Помолчавши, она проговорила в сторону:
-- Ты что-то очень заботишься обо мне. Уж не приплетешь ли родительницу?
-- Саша! -- вырвалось у меня.
-- Ну, полно! Я пошутила.
И она поцеловала меня, потрепавши по плечу.