XXXIII
К концу вечера Булатов еще раз заговорил со мной.
-- Стало быть, -- сказал он, -- мы с вами будем по-душе?
-- Да, по-душе.
-- Не собираетесь ли вы читать мне нотации?
-- И не думаю. Во-первых, вы теперь в периоде бессознательных действий...
-- Как так?
-- Как же: вы ведь влюблены.
Он рассмеялся и, взглянувши на меня своими умными и игривыми глазами, проговорил медленно, как бы напирая на каждое слово:
-- А ведь у вас очень доброе сердце... Вы поняли, что мне нужен именно женский ум и женское понимание... в настоящую минуту. Я болтлив, и мне необходимо изливаться.
-- На каком же вы теперь градусе? -- спросила я.
-- Кажется, скоро дойду до температуры кипения воды.
-- Будто бы?
-- Я даже сам не ожидал, что это пойдет так быстро.
Он говорил шутливо, и такой тон почему-то нравится мне больше, чем если б он был страстный.
-- Я бы хотел провести с вами вечер не в такой обстановке.
-- Например, у Машеньки Анучиной? -- спросила я без задней мысли.
-- Это намек? -- остановил он меня.
-- Отчасти, может быть.
-- Вы знаете про то, что между нами было?
-- Знаю.
-- И обвиняете меня?
-- Нет, потому что я слышала только одну сторону.
-- Попросту, по-житейски или, лучше сказать, по-барски меня, конечно, осудят. А все дело сводится к тому, что мы от скуки занимались разговорами, которые на нее подействовали немножко сильнее, чем на меня. Мне тогда еще нравилось развивать девиц...
-- А теперь? -- прервала я.
-- Теперь мне некогда этим заниматься.
-- Только оттого, что некогда?
-- Нет, главное оттого, что я познал тщету сего занятия.
-- Вы мне объясните это когда-нибудь поподробнее?
-- Когда угодно, хотя у той же Машеньки Анучиной.
-- Нет уж мы оставим ее в покое! Право, если она и виновата, согласитесь, что всего лучше помочь ей забыть старое.
-- Вот вы опять добрее меня, -- проговорил с тем же ударением Булатов.
Maman подошла к нам, и ее взгляды выразили мне, что благовоспитанной девице не следует иметь особенных разговоров с молодыми людьми.
-- Так где же мы увидимся? -- успел спросить Булатов, прощаясь.
-- На будущей неделе где-то танцы; приезжайте.
Он еще раз пожал мне руку, и око родительское опять обратилось к нам. Око смотрело не совсем благосклонно.