XXXIX
Платон Николаевич во время всего разговора сидел точно на углях; но у него не хватало, разумеется, умственных способностей на то, чтобы вставить хоть одно словечко. Он выбежал из гостиной в кабинет сестры, куда я вошла вслед за ним.
-- В последний раз он разглагольствует в моем доме, -- шептал он, напыживаясь.
-- Что ж вы ему этого не объявите, -- спросила я, -- чем хорохориться из-за угла?
-- И какими глазами глядела на него Александра Павловна! Гадко смотреть!
-- А вы наблюдали?
-- Что же мне оставалось делать? И вам он, кажется, тоже внушает большой решпект?
-- Отделал братца, и я этому очень рада.
-- Постыдитесь: у вас никакого фамильного чувства!
На это я только махнула рукой. Мы стояли в дверях гостиной. Пьер рассматривал у стола какой-то альбом. Булатов и Саша отошли к двери в залу, в плохо освещенный угол.
В ту минуту, как я взглянула на них, мне показалось, что Булатов, держа в левой руке шляпу, правой что-то такое передал сестре и она тотчас же спрятала это "что-то" вместе с платком.
-- Вы видели? -- раздался над моим ухом шепот Платона Николаевича.
-- Что? -- откликнулась я, продолжая смотреть в угол.
-- Наглец! Записку на моих глазах!
Мне послышался почти яростный крик супруга. Что-то очень едкое схватило меня за сердце; но я сейчас же подошла к Саше, стала перед нею так, чтобы мужу ее ничего не было видно, и шепнула:
-- Отдай мне записку: муж твой видел...
Саша нисколько не смутилась и, не меняя позы, сунула мне в руку записку. Я уверена, что даже Булатов ничего не заметил. Когда Платон Николаевич подошел к нам, Булатов раскланивался. Супруг взглядывал то на него, то на меня и совсем точно одурел. Он протянул Булатову руку и даже шаркнул ножкой.
-- Вы видели? -- спросил он меня еще раз.
-- Что?
-- Да записку же!
-- Какой вздор, -- сказала я, -- вы так на него злы, что вам мерещится Бог знает что.
Я это сказала таким тоном, что он взглянул на меня с недоумением.
Саша села у стола как ни в чем не бывало.
-- Что же ты скажешь о Булатове? -- спросила она Пьера с апломбом, который в эту минуту понимала только я.
-- Un braillard.
-- Оттого, что он тебя осадил.
-- Я не понимаю даже, как ты позволяешь, чтоб в твоем салоне так смешно разглагольствовали студенты.
Платон Николаевич подскочил в один прыжок к столу.
-- Он и не будет больше разглагольствовать! -- вскричал он с дрожью в голосе.
-- Как это? -- спокойно спросила Саша.
-- Да так-с! Я вот при брате вашем говорю, что нога этого нахала не будет больше в моем доме. И вам хорошо известно, Александра Павловна, что я имею на это причины.
-- Какие?
Саша была великолепна по спокойствию.
-- Какие, вы говорите? Пьер, пускай сестра твоя покажет, что ей сейчас всунул в руку этот присяжный поверенный!
-- Qu'est се? -- отозвался Пьер, которого начинало уже коробить.
-- Да, пускай она тебе покажет. Я видел, вот Лиза видела.
-- Я ничего не видала, -- проговорила я с отчетливостью грубой лжи.
-- Ничего не видала? Это одна шайка!
-- Pas si fort, -- остановил его Пьер.
-- Вы, мой друг, совсем что-то заговариваетесь нынче, -- начала Саша своим протяжным, барским тоном. -- Пьеру, я думаю, вовсе не весело присутствовать при таких милых сценах. О какой вы записке говорите? Не желаете ли обыскать меня?
Пьер издал какое-то односложное восклицание и поднялся с места. Платон Николаевич, видя, что он остается один, взглянул опять на меня сурово растерянным взглядом, и только было пустился опять негодовать, как Саша, взявши меня за руку, сказала:
-- Прощай, Пьер, я устала! -- и повела меня к себе.
Супруг рассудил за нами не следовать.