27
На пятый день после вступления американских войск в город Вагнеру объявили, что в его доме будут проживать два офицера, и приказали приготовить комнату. Старик воспринял распоряжение новых властей с полным безразличием. Он молча выслушал квартирмейстера и кивком головы выразил согласие. Когда дверь захлопнулась, он вошел в столовую и тяжело опустился в кресло. Последнее время старик стал неузнаваем, он осунулся, одряхлел. Все реже и реже выходил он в сад, хотя там уже хозяйничал апрель, наливались соком деревья, лопались набухшие почки.
— Не этого, не этого я ждал, — то и дело повторял он с грустью.
Он опасался, что скоро вернется его племянник. Это возможное возвращение Вагнер связывал с приходом американцев.
— Пусть живут все, кому хочется, дом уже не мой.
Извещение о новых квартирантах было последним ударом, который привел старика в полное оцепенение.
— Куда же мы их поместим? — спросил Алим Вагнера.
Старик, казалось, не слышал вопроса, он даже не повернулся в сторону своего юного друга и только глубоко вздохнул. Алим положил руку на плечо старику и попытался отвлечь его от нерадостных мыслей:
— Пустим их в спальню, там они не будут нам мешать, а сами перейдем в ваш кабинет.
— Мне все равно, — ответил Альфред Августович, — поступай, как считаешь нужным. — Он встал, подошел к пианино, закрыл его на ключ, снял со стены скрипку и понес ее в кабинет. Оттуда он уже до самого обеда не выходил.
— Плох старик, совсем плох, — заметил Алим.
Андрей понимал состояние Вагнера. Старик чувствовал, что сын его, ставший советским партизаном, не захочет вернуться сюда, по крайней мере сейчас, когда в городе американцы.
Старика с трудом упросили выйти обедать. Он все так же молча сел в свое кресло и нехотя принялся за еду.
Едва только друзья окончили первое, как в гостиную через двор без стука вошел первый квартирант. Это был худой, костлявый майор, высокого роста, с надменным выражением лица. За ним следовал негр-солдат с двумя большими чемоданами, обитыми желтой кожей.
— Добрый день! — бросил вошедший сухо и, не ожидая ответа, спросил: — Где комната?
Алим встал из-за стола и проводил майора в спальню. За ним последовал и негр.
Через минуту Алим вернулся и сообщил тихо:
— Устраивается, раскладывает вещи.
Снова принялись за прерванный обед, но закончить его не удалось. Майор вышел в столовую и, не обращаясь ни к кому, потребовал приготовить ванну. Вагнер молча посмотрел на американца и пожал плечами. Майор повторил требование. Тогда Альфред Августович встал и, сдерживая возмущение, произнес:
— В доме нет слуг.
— Нет, так будут! — почти крикнул американец.
— Сомневаюсь, — ответил Альфред Августович.
Майор окинул Вагнера холодным взглядом и, сжав кулаки, шагнул к нему. Но между ним и стариком встал подоспевший Андрей.
Майор смерил с ног до головы третье лицо, вмешавшееся в конфликт. Грязнов, заложив руки в карманы, смотрел ему прямо в глаза. Ростом он был чуть-чуть ниже американца, но шире в плечах, в груди. Багровые пятна покрыли лицо майора. Облизав губы и не меняя позы боксера, готовящегося к бою, он процедил сквозь зубы:
— А вы кто?
— Я офицер советской армии, — ответил Андрей.
— Союзник? — удивленно спросил американец.
Андрей кивнул головой.
— А как вы сюда попали?
— Это не моя тайна, — сказал Грязнов.
— Вот оно что... понимаю... Вашу руку. Я майор Никсон.
Андрей, переборов себя, подал руку.
— А это? — спросил Никсон, кивнув в сторону Вагнера.
— Это тоже союзник... В его доме я живу со своими друзьями почти год...
— Какая странная коллизия, — произнес Никсон.
На этом конфликт был исчерпан.
Второй постоялец, капитан Джек Аллен, пришел двумя часами позднее и без сопровождающих. Кроме маленького мягкого сака и большой полевой сумки с планшетом, у него ничего не было. Повесив шинель и умывшись, он попросил разрешения осмотреть дом. С большим интересом он разглядывал архитектурные проекты, развешанные на стенах, и, когда узнал, что Вагнер архитектор, долго и тепло жал ему руку.
Изменил свое поведение и Никсон. Это стало заметно после того, как Андрей рассказал, что сын Вагнера сражается в рядах Советской Армии.
В доме воцарились, как сострил Гуго, «мир и благополучие».
Но у Никсона были свои взгляды, которые он не скрывал и даже старался навязать другим. Он считал себя победителем и подчеркивал свое право на главенство в доме.
— Такие люди вносят беспокойство в жизнь и превращают все хорошее в свою противоположность, — говорил Аллен про Никсона, когда его не было.
Грязнов и Ризаматов договорились выдавать себя за советских офицеров, заброшенных в тыл немцев со специальным заданием, а свое пребывание в доме Вагнера объяснить тем, что сын Вагнера, перешедший на сторону советских войск, дал им адрес отца, у которого они и нашли приют под видом военнопленных. Теперь они могли говорить что угодно, не опасаясь быть разоблаченными ни юргенсами, ни марквардтами, ни долингерами, о которых начали забывать.
Окончательного освобождения оставалось ждать уже недолго. Пали Карлсруэ, Кенигсберг, Ганновер, Эссен, Вена, Штутгарт. Войска первого белорусского фронта и первого украинского рвались к Берлину. Скоро должен был настать день соединения союзных войск, день развязки...
С волнением читая ежедневные сводки, Андрей уже мысленно представлял себя возвратившимся домой. Как хотелось услышать сейчас слово «мир». Именно сейчас, когда близок этот долгожданный день, когда его почти чувствуешь. Андрей ходил по улицам, мечтательно настроенный, прислушивался к разговорам, сам вступал в беседы. Единственно, что омрачало радость, — отсутствие Никиты Родионовича. О нем ничего не было слышно, никто его не видел. «Если он жив, — размышлял Грязнов, — то скоро разберутся и выпустят.»
Однако, шли дни, а Никита Родионович не возвращался. Беспокойство друзей усиливалось. К нему присоединилось и другое вызывающее тревогу чувство.
На улицах города появились гитлеровские молодчики, которые были заключены в тюрьмы тотчас по приходе победителей. Теперь они свободно расхаживали и даже приветствовали друг друга по-гитлеровски. На их место в тюрьмы пошли коммунисты.
— От победителей тянет трупным запахом, — сказал по этому поводу Абих.
— Да, — согласился Вагнер, — это очень грустно. Мне вспоминается старая французская пословица: «Чем больше перемен, тем больше похоже на старое...». Я определенно опасаюсь, что прежде чем будет подписан мирный договор с Германией, появятся договора более неприятные... Уж больно много трезвонят за океаном о всяких железных занавесах, федерациях, равновесиях... Гитлер хотел прикарманить пол-Европы, а кое-кто страдает несравненно большим аппетитом...
— Ничего из этого не выйдет, как не вышло и у Гитлера, — заметил Гуго.
Как-то утром Алим и Андрей бродили по городу и воочию убедились, на что способны деловые, предприимчивые янки.
Рынок, по-русски именуемый в просторечье толкучкой, кишмя кишел американцами. И не только солдатами, но и офицерами. Они продавали вое, что угодно: сгущенное молоко, ткани, табак, консервы, шелковые чулки, жевательную резину, обувь, презервативы, часы, кольца, серьги, браслеты, скатерти, одеяла, спиртные напитки. Они меняли вещи на продукты, доллары — на фунты, марки — на советские деньги, военные гимнастерки — на женские комбинации, сухой спирт — на разведенный немецкий шнапс.
На стенах домов и рекламных тумбах появились распоряжения за подписью того самого главы города, которого на этот пост четыре года назад водворили гитлеровцы. Это был один из старейших членов нацистской партии и, по слухам, доводился дальним родственником небезызвестному Гессу.
Директор завода, вырабатывавшего всю войну минометы, вывесил объявление о наборе рабочей силы.
Но что больше всего поразило Андрея — на бульваре они с Алимом встретили майора Фохта. Он шел в новеньком штатском костюме и серого цвета мягкой велюровой шляпе с большими полями. Майор узнал Андрея и небрежно приложил, по военной привычке, пару пальцев к виску. Андрей поклонился.
— Не пойму, что происходит, — сказал он тихо Алиму.
— Что такое? — спросил тот.
— Это гестаповец, тот, который вызывал Альфреда Августовича и нас с Никитой Родионовичем... Тогда он был в форме, сейчас в цивильном костюме.
— Возможно, скрывается, — высказал предположение Алим.
— Чорт его знает, возможно...
Вечером после ужина зашел разговор о войне. Вагнер высказал всегда занимавшую его мысль — хорошо, если бы эта война была последней.
— Наивный вы человек, — сказал Никсон и расхохотался. — Война новая придет быстрее, чем вы думаете. Будем воевать мы с русскими. Определенно будем. Вот встретимся где-нибудь под Лейпцигом или Берлином, пожмем друг другу руки, выпьем за здоровье друг друга, а потом начнем принюхиваться, присматриваться, примериваться.
— Это, по-вашему, обязательно? — спросил Вагнер.
— Непременно.
— Глупость, — бросил Аллен. — Если мы плечом к плечу громили фашизм и стали друзьями в войне, то можем остаться ими и после войны, в период мирной жизни.
— Не мелите ерунду, капитан. Вам имя Уильяма Фокса знакомо?
Аллен знал Фокса, как научного сотрудника иэльского института, претендующего на авторитет в вопросах международной политики. Он так и ответил.
— Вы его книгу «Сверхдержавы» читали? — спросил Никсон.
— Слышал о такой книге, но не читал, — признался Аллен.
— Тогда не спорьте. У меня есть несколько замечательных цитат, и я их вам сейчас продемонстрирую.
Никсон быстро поднялся с кресла, пошел в спальню и возвратился оттуда с небольшой записной книжкой. Порывшись в ней и найдя нужное, он сказал:
— Вот что пишет Фокс: «Победоносные генералы и адмиралы будут больше посматривать на своих союзников в победе, чтобы обнаружить своих вероятных противников в будущей войне... они будут менее заняты Германией, чем друг другом». Не так ли я сказал, капитан? А вы это называете глупостью.
— Получается, что этот, с. позволения сказать, господин Фокс считает еще не окончившуюся войну прелюдией к новой? — заметил Аллен.
— Совершенно справедливо, иначе я быть не может.
— И этот голос принадлежит американцу? — спросил Андрей.
— Да, американцу, — подтвердил Никсон, — разумному, дальновидному американцу. — Он вновь порылся в своей книжонке. — Обратите внимание, что пишет англичанин Лиддль Гарт. Слушайте. Читаю слово в слово: «Мы видим из истории, что полная победа никогда не приводила к результату, которого всегда ожидают победители, — к прочному, длительному миру». Или насчет союзников: «Расхождения между ними становятся настолько острыми, что они превращают товарищество перед лицом общей опасности во враждебность и взаимное недовольство таким образом, что союзники в одной войне становятся врагами в следующей». — Никсон хлопнул книжкой по колену. — Не это ли заявил и Фокс?
— Неудачные пророки, — махнул рукой Аллен. — Я хочу вас спросить, майор: какова ваша точка зрения?
— Она не расходится с мнением Фокса и Гарта...
Вагнер внимательно посмотрел на Никсона, что-то соображая про себя.
— У нас и у всего человечества есть сейчас другой документ, вселяющий надежду на более приятное будущее, — сказал он. — У нас есть решение Крымской конференции...
— Под которой поставил свою подпись покойный Рузвельт, — добавил Аллен.
— Старик Франклин переборщил, — прервал Аллена на полуслове Никсон. — Ему никто не давал полномочий подписываться за всех нас.
— Но он, кажется, был президентом, как я понимаю, — заметил Грязнов.
— Это еще ничего не означает, — горячился Никсон. — Мало ли что могло взбрести человеку в голову. Правда, есть поговорка, что последнее желание умирающего — закон, но закон не для страны. И притом старик Франклин, я думаю, понимал, что жить ему осталось недолго, а поэтому и решил прославиться в роли миротворца и не портить отношений с союзниками.
— Если народ не захочет войны — ее не будет, — твердо сказал Вагнер.
— Будет.
— Если народ допустит, — вставил Андрей.
— А как это он не допустит, интересно мне знать? — усмехнулся Никсон.
— Очень просто. Мы воюем, мы проливаем кровь, мы гибнем, а не морганы, не рокфеллеры, не фарбены... Их кучка, а нас миллионы, но мы можем воевать и можем не воевать. Ружья, автоматы, пулеметы и пушки могут стрелять не только в того, кто стоит по ту сторону фронта, но и в тех, на чьи средства они изготовляются.
— Это большевистская доктрина?
— Это доктрина сотен миллионов людей. Это все, кто ненавидит убийства, пожары, разбой, кому дороги семья, мать, дети, кто любит жизнь, веселые песни, человеческую радость... — возразил Вагнер.
— Мы кое-кого переучим, кое-кого распропагандируем, в этом я могу вас заверить, — сказал безапелляционно Никсон.
— Ого! Как бы не так, — возразил Андрей. — Чему вы научите? Линчеванию негров? Колониальному разбою? Нет, не подойдет. Мы против войн, и нас поддержат...
Никсон поднялся. Лицо его было бледно, глаза блуждали.
— На сегодня довольно, — заявил он сухо.
— Да, пойдем спать, — усмехнулся Абих. — Без войн прожить можно, без сна еще никто не жил.
На другой день пьяный Никсон привел в дом высокую рыжую немку и заперся с ней в своей комнате. Оттуда доносился визгливый смех. Перед обедом Никсон со своей дамой вышли к столу. Он усадил ее обедать вместе со всеми. Обед прошел в молчании. Никсон несколько раз затевал разговор на разные темы, но его никто не поддержал. Потом он проводил женщину на улицу, и у парадного произошел скандал. Женщина требовала денег. Вернулся Никсон один, покачиваясь, подошел к дивану и развалился на нем, вытянув длинные ноги.
— Дрянь! — сказал он, ни к кому не обращаясь.
Все промолчали.
— Капитан! — обратился Никсон к Аллену.
— Да, — ответил тот.
— Дивизия простоит в городе еще десять дней. Вам не скучно?
— Нет, — коротко ответил Аллен.
— Вы, кажется, интересовались этим вопросом у начальника штаба?
— Возможно...
— Потом вы спрашивали разрешения, можно ли перебраться на другую квартиру.
— Допустим...
— Вы заявили, что не хотите жить со мной вместе.
— Заявил...
— Гм... А на кой чорт вам понадобилось знать, кто я и чем я дышу?
— Это мое, а не ваше дело, — резко ответил Аллен.
— Вот что я вам скажу, дорогой коллега. Я не переношу людей, которые суют нос в мои дела. Не переношу, понимаете?
— А мне на это наплевать, — сказал Аллен и побледнел.
— Тогда я вам набью физиономию. И так набью, как вам не били за всю вашу ветхозаветную жизнь.
Скромный, спокойный Аллен вдруг рассмеялся. Все настороженно выжидали, чем кончится ссора.
— Вы мне показывали как-то перед сном дырочку на своей голове? — спросил он Никсона.
— Это рана, а не дырочка, — перебил его Никсон. — Рана, полученная от Роммеля в Африке. Я горжусь...
— Можете гордиться сколько угодно, — в свою очередь перебил его Аллен, — я хочу сказать, что через эту дырочку у вас, наверное, вытекла часть мозгов.
— Старая подошва! — заревел Никсон и, поднявшись с дивана, бросился на Аллена.
Аллен с несвойственной ему быстротой вскочил со стула, но дорогу пьяному Никсону преградил Андрей.
— Прочь, щенок! — заорал майор.
Грязнов стоял не двигаясь и глядел в упор в холодные, бесцветные глаза Никсона.
— Только без скандалов... не компрометируйте имя офицера американской армии, — вмешался Вагнер.
— Вы! — с брезгливой гримасой бросил майор. — Знайте свое место...
— Я его знаю. Советую вам знать свое, — ответил Вагнер.
Никсон расхохотался, выругался и пошел в спальню. Оттуда он вышел одетым. Покачиваясь, Никсон направился к выходу и уже у двери сказал:
— Вы еще узнаете майора Говарда Никсона. Да, да... Узнаете...
Примерно через час к дому подъехали два «Виллиса». Молодой офицер в форме «MP», военной американской полиции, вынул из кармана листок бумаги, обвел всех глазами и прочел:
— Грязнов... Ризаматов... Есть?
— Налицо!
— Вагнер... Абих?
— Здесь, — ответил Альфред Августович.
— А я за вами, за всеми... Придется на некоторое время оставить эту хижину под наблюдением капитана Аллена. Это вы, если я не ошибаюсь?
— Да, я, — ответил Аллен.
Грязнова и Ризаматова полицейский офицер усадил с собой, а Вагнера и Абиха — на другую машину. «Виллисы» разъехались в противоположные стороны.