28
Следователь Флит сделал перочинным ножом два прокола в банке со сгущенным молоком и опрокинул ее над большой чашкой с дымящимся какао. Густое молоко, похожее на зубную пасту, толстой тягучей струей полилось в чашку.
Флит тщательно размешал молоко чайной ложкой, попробовал и, видимо, удовлетворенный, вынул из стола бисквиты, обвернутые в целлофановую бумагу.
Откусывая маленькими кусочками бисквиты, он не торопясь запивал их горячим какао, не обращая внимания на сидящего против него человека.
Флит любил покушать. Он был гурманом и находился в таких летах, когда еда для людей, ему подобных, является наивысшим наслаждением. После обеда или ужина Флит не был склонен ни к каким разговорам, ни к каким делам. Он выбирал тихое, укромное местечко и, приняв горизонтальное положение, предоставлял желудку полную возможность переваривать пишу.
Сидящий против следователя человек походил на труп. Жили у него только глаза. Череп его, казалось, был обтянут не кожей, а какой-то неестественно белой тканью, широкие кости рук, оголенных до локтей, напоминали собой жерди, его пальцы были похожи на костяшки.
Уже одиннадцать дней этот человек ничего не ел, он объявил голодовку и сейчас испытывал остатки своей воли, не сводя глаз с уплетающего за обе щеки бисквиты следователя.
Покончив с едой, Флит зажег трубку, и, лишь после того, как затянулся пару раз, лениво сказал:
— Я не пойму, что вас заставило голодать?
— Вы спрашиваете об этом уже вторично, — тихо, будто боясь израсходовать последние силы, заговорил заключенный, — и я вам вторично отвечаю: я уже шесть лет сижу в тюрьме...
— Но сейчас-то вы не в тюрьме? Лагерь и тюрьма не одно и то же.
— За что? За что? Ответьте мне... — и человек опустил бледные, дрожащие веки.
— Хорошо, мы разберемся... Вы, кажется, коммунист? — спросил как бы невзначай Флит.
— Не кажется, а точно. Был им и умру им.
— Ладно, идите, — и следователь позвонил.
На звонок вошел конвоир. Флит вздел на нос очки в ромбообразной роговой оправе, вооружился карандашом, вычеркнул в лежавшем перед ним списке фамилию коммуниста и назвал конвоиру очередную под номером девятым.
— Русского Тимошенко...
В ожидании «девятого» следователь поднял со стула свое грузное пятидесятивосьмилетнее тело, разогнул его в пояснице, сделал несколько шагов по комнате и остановился около окна.
Отсюда открывался вид почти на всю территорию кирпичного завода, превращенного в концентрационный лагерь. Люди размещались под навесами, где ранее сушились кирпичи и черепица. Они спали на широких, наскоро сколоченных нарах, покрытых соломенными матрацами. Навесы именовались теперь бараками, отделялись друг от друга густыми рядами колючей проволоки и каждый из них имел свой номер.
Флит смотрел в окно до тех пор, пока в поле зрения не появилась фигура конвоира, сопровождавшего вызванного для беседы русского. Флит заторопился на свое место.
Русский был невысок ростом, худощав, с гладко остриженной головой, с большими карими глазами, лет двадцати семи — двадцати восьми.
— Вы офицер? — спросил Флит.
— Да.
— Капитан?
— Точно.
— Артиллерист?
— Совершенно верно.
— Командовали дивизионом гвардейских минометов?
— Командовал.
— Когда сдались в плен немцам? Садитесь... Что вы стоите?
Тимошенко усмехнулся и сел.
Он объяснил Флиту, что в плен не сдавался, а что его, трижды раненого, без сознания, подобрали на поле боя год назад. Тимошенко рассказал, как это произошло.
— Хорошо, хорошо, — сделал нетерпеливый жест Флит. — Это не столь важно.
— Для кого? — спросил Тимошенко.
Следователь замешкался и вынужден был сказать, что неважно это для него.
— Возможно, — уронил капитан.
— Я, собственно говоря, вызвал вас затем, чтобы объявить...
— Пора, пора.
— Что пора? — насторожился Флит. — Откуда вы знаете, что я хочу сказать?
— Догадываюсь, — добродушно улыбнулся Тимошенко. — Вы хотите объявить, что я свободен?
— Не то, не то... — замямлил следователь. — Об этом мы будем говорить, когда соединимся с вашими войсками и прибудут ваши представители. Сейчас еще рано. Я имею в виду другое.
— Именно?
— Вам придется выехать в Соединенные Штаты..?
— Это зачем же? — спросил Тимошенко, и в глазах его появился злой огонек.
— Не горячитесь. Вы молоды, я вам гожусь в отцы и плохого не желаю. Вы еще не видели света... Я уверен, что вы впервые попали за пределы своей страны, будучи военнопленным.
— Правильно.
— Вы не видели таких прекрасных городов, как Нью-Йорк, Чикаго, Вашингтон. Вы не видели океана, по которому вам придется плыть. Вы не представляете себе всей прелести самого путешествия.
— Предположим.
— И все это бесплатно. Совершенно бесплатно, на всем готовом, на полном пансионе.
— Великолепно.
— Ну вот, видите. Вы поняли меня?
— Понял.
— Значит, согласны?
— Нет.
Флит досадливо поморщился. Совершенно напрасно он потерял несколько минут. Он встал, сделал несколько шагов по комнате и, пододвинув стул, сел против русского.
Он взглянул на него и встретился с добрыми, но, как ему показалось, настороженными глазами.
— Сказать «нет» никогда не поздно, — начал вновь следователь. — Вы стоите перед дилеммой: или ожидать своих представителей, которые сюда, возможно, не доберутся, а если и доберутся, то очень не скоро, причем ждать здесь, в лагере, или стать совершенно свободным через несколько дней...
— Предпочитаю первое... — прервал Тимошенко следователя.
— Напрасно. Совершенно напрасно, — продолжал Флит. — Вы думаете, там поверят тому, что вы попали в плен не по собственному желанию? Вы думаете возвратиться героем? Подумайте хорошенько... Принимая такое предложение, вы ничего не теряете, абсолютно ничего. Вы можете изменить профессию, можете продолжать военное образование. Можете, наконец, принять гражданство Соединенных Штатов. Перед вами открывается новая жизнь...
Тимошенко встал и, посмотрев на Флита с презрением, сказал:
— Эх вы!.. Союзнички...
Он толкнул ногой дверь и вышел из комнаты.
Озадаченный следователь остался сидеть, тупо созерцая пустой стул и нервно похрустывая пальцами. Сегодня Флиту не везло. Уже девять неудачных бесед.
Вошел дежурный по лагерю и сообщил, что в бараке под номером шесть умирает один немец. Его дочь из женского барака просит разрешения проститься с отцом.
— Для свиданий отведено определенное время. Нарушать порядок я не буду, — официально отрезал Флит.
Дежурный переступил с ноги на ногу.
— До двенадцати часов старик не доживет, — сказал он тихо.
— А вам что, жарко или холодно от этого?
Дежурный пожал плечами и вышел.
Грязнова и Ризаматова поместили в шестом бараке. Поскольку они выехали из дому, даже не захватив постельного белья, комендант лагеря разрешил Грязнову под конвоем съездить домой и привезти все необходимое.
Грязнов застал дома лишь капитана Аллена. Он был чрезвычайно расстроен всем происшедшим и сказал, что все это дело рук майора Никсона. Аллен узнал также от Никсона, что Вагнер и Гуго брошены в тюрьму.
На третий день пребывания в лагере друзьям объявили, что они водворены сюда, как и все военнопленные, на общих основаниях. Никакие протесты и обращения к лагерной администрации не возымели действия. Расположились в самом углу навеса, на краю нар, и, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, Алим и Андрей, не сомкнув глаз, проводили холодные ночи.
Перед друзьями встал вопрос: что предпринять? Посвящать администрацию лагеря и американское командование в действительные причины своего пребывания в Германии они не имели права.
Возмущало лишь заведомо издевательское отношение союзного американского командования к заключенным.
— Сволочи, а не союзники, — бурчал всю ночь впечатлительный Андрей. — Как это можно.
— Тише, Андрейка, — сдерживал его Алим. — Не трать нервы понапрасну.
— Не могу... Завтра же учиню скандал.
Алим внешне был спокоен, но внутри его тоже все бурлило. Он вспомнил то утро, когда впервые увидел американцев и так обрадовался. Сейчас он смеялся над своей наивностью и простотой. Но его беспокоило не только свое положение и положение Грязнова. Он болезненно переживал заключение в тюрьму Вагнера и Гуго. Их было жаль, особенно Альфреда Августовича. Ризаматов свыкся, сроднился со старым архитектором. Алим не мог себе без боли представить Вагнера лежащим сейчас в холодной, сырой тюремной камере. От жалости и собственного бессилия Алиму хотелось плакать...
На четвертые сутки среди лагерников шестого барака Грязнов с трудом узнал Иоахима Густа, с которым когда-то случайно познакомился на рынке. Брата его Адольфа, активного бойца антифашистского подполья, после нескольких допросов забрали из лагеря неизвестно куда. Иоахим Густ умирал. Он не перенес воспаления легких. Подорванный войной и неоднократными ранениями организм не выдержал. Вместе с Густом была арестована и его восемнадцатилетняя дочь Анна. Друзья терялись в догадках, за что ее заключили в лагерь.
Умирающий Иоахим просил позвать дочь. Он хотел проститься с ней.
Все заключенные сообща обратились к дежурному по лагерю. Они настаивали, чтобы он переговорил со следователем и добился разрешения на свидание. Дежурный вернулся с неутешительным ответом — в свидании было отказано.
Иоахима вынесли вместе с матрацем на солнце. Маленький поляк Жозеф Идзяковский сказал:
— Пусть он увидит солнце последний раз...
Вокруг умирающего собрались друзья, — русские, узбек, немцы, поляки, венгры, два француза.
Догадавшись, что дочери не разрешили прийти, Иоахим тяжело вздохнул, но не промолвил ни единого слова. Он широко раскрыл глаза, как бы стараясь в последний раз навсегда запечатлеть мир, оставляемый им, и тихо умер.
Все сняли головные уборы, склонили головы. В это время в узком проходе между рядами проволоки показалась высокая, стройная девушка. Она не шла, а бежала, держась рукой за горло. Это была Анна. Люди расступились, и она увидела отца.
Не все смогли присутствовать при этой сцене. Многие ушли в барак. Ушел и Андрей.
Опустившись около тела отца, Анна нежно гладила его редкие волосы.
— Отец... отец, — молила она. — Никого у меня теперь нет... Открой глаза, мой родной... взгляни на свою Анну... Скажи хоть слово... назови меня... — И слезы градом катились по ее лицу.
Приближался тот полицейский офицер, который приезжал за друзьями. Подойдя вплотную к группе людей, окружавших отца и дочь, он невозмутимо, посту кивая стэком по голенищу сапога, спросил:
— Вы Анна Густ?
Девушка не ответила, а молча уставилась на офицера, продолжая гладить волосы покойного. Офицер принял ее молчание за положительный ответ на свой вопрос.
— Вы можете покинуть лагерь, — сказал он. — Вас заключили по ошибке.
Анна встала, выпрямилась и тихо, но четко сказала:
— Убийцы... — и упала на труп отца.
На девятый день Грязнова и Ризаматова вызвали к коменданту лагеря. За столом, кроме самого коменданта, сидел и следователь Флит.
— Ах, как нехорошо получилось, — с напускным душевным огорчением произнес комендант, сокрушенно мотая головой.
Друзья не могли понять, к ним это относилось или нет.
— Почему же вы сразу ничего не сказали? — продолжал комендант.
Друзья недоуменно переглянулись.
— Прошу, угощайтесь, — комендант подал пачку сигарет.
Андрей и Алим отказались.
— Не хотите понимать? — и он шутливо погрозил пальцем. — Ваше дело. Мне поручено объявить, что вечером вы будете свободны. — Он посмотрел на ручные часы. — В вашем распоряжении еще час... Соберите свои личные вещи. — Потом встал и, многозначительно улыбаясь, спросил: — Какие претензии вы имеете к лагерной администрации?
Никаких претензий друзья не предъявили. Озадаченные столь резкой переменой, они думали над тем, что случилось. Возможно, американцы подготавливают почву для такой же беседы, как с капитаном Тимошенко, о которой тот рассказал друзьям. Может быть, Джек Аллен, чувствуя расположение к своим новым знакомым, добился их освобождения. А что, если появились представители Советской Армии? Даже если войска не соединились, то уже ничто не мешает перелететь через линию фронта на самолете. Или, наконец, «большая земля» через соответствующие инстанции предупредила кого следует о их пребывании в городе. Но нет, последнее исключалось.
Раздумывая об этом, друзья свертывали и увязывали свои нехитрые пожитки.
На нарах на их местах решили расположиться капитан Тимошенко и пожилой украинец по фамилии Двигун. Тимошенко посвящал Двигуна в подробности беседы со следователем. Двигун смеялся.
— Дывись, шо робится, — качал он головой. — Звиткиля вин, чортяка, взявся, цей Флит. Я бы его наперед спытав: тоби в голову трошки не попало? А потім ще спытав: ты не бачив, на чем у кнура хвіст держится?
— Ну, и мы скоро пойдем гулять, — уверенно сказал Тимошенко. — Подержат еще пару деньков, да и отпустят...
Вечерние сумерки опускались на землю и нагоняли тоску. Грязнов и Ризаматов сидели около ворот завода, ожидая машину, обещанную комендантом лагеря. Она должна была подойти с минуты на минуту. До города было рукой подать, но тащиться с большими узлами друзья не хотели.
На столбе около часового захрипел репродуктор, и все насторожились. Сначала по-английски, а затем по-немецки диктор передал краткое сообщение о том, что войска первого украинского и первого белорусского фронтов ворвались в Берлин, что союзные войска и войска Советской Армии разделяет полоска земли в несколько десятков километров.
— Вот почему нас освобождают, — радостно сказал Андрей.
— Наши... наши вошли в Берлин... первые вошли. — Алим приподнялся с места. — Э-е! Как бы я хотел быть сейчас там.
— Победа, Алим... Великая победа, — взволнованно проговорил Андрей, тоже вставая, и крепко сжал руку друга.
В сопровождении незнакомого лица друзья поехали не в город, как они ждали, а в дачную местность. Машина вскоре остановилась у обнесенного красивой железной изгородью двора. В глубине его, закрытый распускающимися листьями сирени, виднелся небольшой особняк.
Провожатый ввел друзей в дом, где уже горел свет, и, оставив в комнате, походящей на зал, удалился.
Все это произошло так быстро, что друзья не имели даже возможности обменяться мнениями. И только сейчас, оставшись одни, они перебросились несколькими словами.
— Ты полагаешь, что нас освободили в связи с победой? — тихо спросил Андрей Алима.
— Уверен.
— Гм... Интересно. Почему же тогда освободили только нас? Почему не освободили Тимошенко, например, да и остальных пленных? А?
Алим задумался.
— А что же ты думаешь? — сказал он.
— Даже не знаю, что думать, — сознался Андрей.
Послышались шаги, и в комнату быстро вошел маленький, кругленький господин. Окинув друзей взглядом и потирая руки, он произнес на чистом русском языке, без акцента:
— Здравствуйте...
Грязнов и Ризаматов поднялись с мест и ответили на приветствие. У них мелькнула мысль, что перед ними стоит представитель советского командования, благодаря заботам которого они оказались на свободе. Но мысль эта сразу же исчезла, как только незнакомец заговорил вновь.
— «Марс», «Сатурн»?.. — отрубил он.
Это были клички-пароли, присвоенные друзьям Юргенсом.
Друзья от неожиданности не знали, что ответить.
— Не смущайтесь, — сказал незнакомец, — все идет так, как должно итти. О том, что вы люди Юргенса, осведомлены немногие. Я с трудом отыскал вас. Я не предполагал, что вы окажетесь в лагере. Но это не плохо, это даже лучше, что так случилось. Давайте познакомимся, — и он пожал поочередно им руки. — Завтра мы соберемся и обменяемся мнениями. Я чувствую, что вам надоело уже торчать здесь без дела.
— Да, — ответил Андрей и тут же спросил: — С нами был еще «Юпитер», но он бесследно исчез накануне прихода американских войск. Мы бы хотели узнать его судьбу.
Незнакомец улыбнулся.
— Более крупные планеты, — сострил он, — легче обнаруживаются... «Юпитер» уже дома.
Друзья переглянулись — известие обрадовало и взволновало их.
— Надеюсь, вы намерены тоже последовать его примеру?
— Безусловно, — поспешно ответил Андрей.
— Вот и прекрасно... Если нет никаких просьб ко мне, не стану вас задерживать.
В это мгновение у Грязнова мелькнула мысль, которую он сейчас же высказал.
— С нами поступили по-свински, и виной всему некий майор Никсон, — доложил он незнакомцу. — Из-за глупейшей ссоры, затеянной им, пострадали не только мы, но хозяин квартиры и его жилец...
— То есть? — подняв брови, спросил господин.
— Нас отвезли в лагерь, а их в тюрьму.
— Это бывает, — улыбнулся незнакомец. — Что вы хотите?
Свое желание Андрей изложил с предельной ясностью. Он заявил, что разговор о делах может иметь место лишь при условии освобождения из тюрьмы Вагнера и Абиха.
— Этим людям мы многим обязаны. Помимо этого, если мы окажемся на свободе, а они будут под арестом, то и Вагнер и Абих могут подумать о нас что-нибудь нежелательное.
Незнакомец воспринял это очень спокойно и даже не придал никакого значения тону Грязнова, который носил несколько ультимативный характер.
— Если для вас это имеет какое-нибудь значение, — оказал он, — то не может быть никаких препятствий.
— Значение большое, — подчеркнул Грязнов. — У нас сложились определенные отношения с этими людьми.
Алим с восторгом наблюдал за Андреем, который так быстро нашелся.
— Ясно, — прервал незнакомец. — Завтра вы получите удовольствие беседовать со своим хозяином и этим, как его... Повторите их фамилии, я запишу...
Андрей назвал фамилии и адрес. Незнакомец занес их в маленькую записную книжку.
— До завтра... Счастливо. За вами я пришлю машину, — сказал он, прощаясь.
— Еще вопрос, — уже на пороге проговорил Грязнов. — Мы не окажемся еще раз в лагере, если поскандалим с майором Никсоном?
— Нет. Можете послать своего Никсона ко всем дьяволам и плюнуть ему в физиономию. А если к вам кто-либо станет придираться, вы скажите: «Мы люди Голдвассера».
— То есть ваши люди? — попытался уточнить Андрей.
— Голдвассера, а не мои. Я ношу другую фамилию и на господина Голдвассера похож очень мало...