ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ.
ГЛАВА ХСІ.
Лордъ л'Эстренджъ не отправился, однако же, прямо въ домъ Риккабокка. Онъ находился подъ вліяніемъ воспоминанія слишкомъ глубокаго и слишкомъ сильнаго, чтобы легко предаться отрадному влеченію дружбы. Онъ ѣхалъ быстро и далеко. Невозможно было бы опредѣлить всѣ ощущенія, волновавшія его душу, до такой степени воспріимчивую и такъ глубоко сохранявшую въ себѣ нѣжныя чувства. Когда онъ вспомнилъ о долгѣ, призывавшемъ его къ итальянцу, онъ снова направилъ свой путь къ Норвуду. Медленные шаги его лошади служили вѣрнымъ доказательствомъ его утомленнаго духа; глубокое уныніе заступило мѣсто лихорадочнаго возбужденія.
Напрасный трудъ, говорилъ онъ про себя: -- напрасно я старалось забыть покойницу. Впрочемъ, теперь я обрученъ съ другой; и она, при всѣхъ своихъ добродѣтеляхъ, все не та, которой..."
И Гарлей вдругъ замолчалъ, почувствовавъ, какъ совѣсть упрекнула его.
"Поздно уже думать объ этомъ! Теперь остается мнѣ только составить счастіе существа, которому посвятилъ я всю мою жизнь но..."
Гарлей вздохнулъ, сказавъ эти слова. Подъѣхавъ за довольно близкое разстояніе къ дому Риккабокка, онъ оставилъ свою лошадь у гостинницы и пѣшкомъ отправился между захирѣвшими кустарниками къ угрюмому четырехъ-угольному зданію, которое, по словамъ Леонарда, служило Риккабокка новымъ убѣжищемъ. Долго простоялъ Гарлей у воротъ, не получивъ отвѣта на свой призывъ. Наконецъ, послѣ третьяго звонка, послышались тяжелые шаги; вслѣдъ за тѣмъ калитка немного отдѣлилась отъ воротъ, въ отверстіи показался черный глазъ, и чей-то голосъ, на ломаномъ англійскомъ языкѣ, спросилъ: "кто тамъ?-- "Лордъ л'Эстренджъ; и если я не ошибаюсь, что здѣсь живетъ человѣкъ, котораго мнѣ нужно видѣть, то этого имени весьма достаточно, чтобы впустить меня".
Дверь распахнулась такъ быстро, какъ растворялась дверь въ таинственной пещерѣ арабскихъ сказокъ, при звукѣ словъ: Сезамъ, отопрись! Джакомо, рыдая отъ радости, восклицалъ на своемъ родномъ языкѣ:
-- Праведное небо! Святый Джакомо! ты услышалъ наконецъ мою молитву! Теперь мы спасены!
И, опустивъ мушкетонъ, который взятъ былъ вѣрнымъ слугой для предосторожности, Джакомо, по обычаю своихъ соотечественниковъ, поцаловалъ руку Гарлея, въ знакъ душевнаго привѣтствія.
-- Гдѣ же твой патронъ? спросилъ Гарлей, вступая въ предѣлы укрѣпленнаго зданія.
-- Онъ сію минуту вышелъ; впрочемъ, онъ скоро возвратится. Вѣдь вы дождетесь его?
-- Разумѣется. А какая это лэди, которую я видѣлъ въ отдаленномъ концѣ сада?
-- Ахъ, Боже мой! да это наша синьорина. Я побѣгу сказать ей, что вы пріѣхали.
-- Что я пріѣхалъ! но вѣдъ она не знаетъ меня, даже и по имени.
-- Ахъ, синьоръ, вощможно ли такъ думать? Какъ чисто она говорила со мной о васъ! не разъ я слышалъ, какъ она молила святую Мадонну ниспослать на васъ благословеніе,-- и какимъ плѣнительнымъ голосомъ!
-- Постой же, я самъ отрекомендуюсь ей. Ступай въ домъ, а мы въ саду подождемъ возвращенія патрона; къ тому же я хочу подышатъ чистымъ воздухомъ.
Сказавъ это, Гарлей оставилъ Джакомо и подошелъ къ Віолантѣ.
Бѣдное дитя, въ своей уединенной прогулкѣ въ болѣе мрачныхъ мѣстахъ скучнаго сада, освободилось за нѣсколько минутъ отъ взоровъ Джакомо, пока онъ ходилъ опирать калитку, и, не зная опасеній, которыхъ предметомъ была она сама, почувствовала дѣтское любопытство при звукахъ колокольчика и при видѣ незнакомаго человѣка въ серьёзномъ и дружескомъ разговорѣ съ несообщительнымъ Джакомо.
Въ то время, какъ Гарлей приближался къ Віолантѣ, съ той утонченной граціей въ своихъ движеніяхъ, которая принадлежала исключительно ему, сердце Віоланты трепетало,-- почему? она сама не могла дать себѣ отчета въ этомъ ощущеніи. Она не нашла въ Гарлеѣ сходства съ портретомъ, написаннымъ ея отцомъ по однимъ воспоминаніямъ о ранней юности Гарлея. Она терялась въ догадкахъ касательно незнакомца, но при всемъ томъ чувствовала, какъ румянецъ выступалъ на ея лицѣ, и, неробкая отъ природы, она отвернулась въ сторону, съ чувствомъ безотчетнаго страха.
-- Извините, синьорина, мою нескромность, сказалъ Гарлей по итальянски,-- пользуясь старинной дружбой вашего родителя, я не считаю себя чужимъ для васъ человѣкомъ.
Віоланта устремила на него черные своя глаза, такіе умные и невинные,-- глаза, полные изумленія, но изумленія пріятнаго. Въ свою очередь, и Гарлей стоялъ передъ ней удивленный и почти пораженный плѣнительной, дивной красотой ея.
-- Другъ моего отца? сказала Віоланта, колеблясь: -- я еще никогда не видѣла васъ!
-- Извините, синьорина, сказалъ Гарлей, и на губахъ его показалась улыбка, выражавшая его врожденное расположеніе духа -- улыбка полу-насмѣшливая, полу-грустная: -- въ этомъ случаѣ вы говорите неправду: вы видали меня прежде и принимали меня несравненно радушнѣе....
-- Что вы говорите, синьоръ! сказала Віоланта, болѣе и болѣе изумляясь, а вмѣстѣ съ тѣмъ и румянецъ на щекахъ становился ярче и ярче.
Гарлей, который успѣлъ уже оправиться отъ перваго впечатлѣнія, произведеннаго на него красотой Віоланты, и который смотрѣлъ на нее, какъ вообще смотрятъ мужчины на молоденькихъ дѣвушекъ,-- скорѣе, какъ на ребенка, чѣмъ на женщину -- позволялъ себѣ извлечь нѣкоторое удовольствіе изъ ея замѣшательства, въ его характерѣ было, что чѣмъ серьёзнѣе и печальнѣе чувствовалъ онъ на душѣ, тѣмъ болѣе желалъ онъ доставить игривости и причудливости своему юмору.
-- Да, синьорина, сказалъ онъ серьёзно,-- нѣкогда вамъ угодно было держать одной рукой мою руку, а другая -- простите точность моихъ воспоминаній -- нѣжно и съ любовью обвивала мою шею.
-- Синьоръ! снова воскликнула Віоланта, и на этотъ разъ сколько съ изумленіемъ, столько же и съ гнѣвомъ; и ничего не могло быть очаровательнѣе ея взоровъ, отражавшихъ и гордость и чувство оскорбленнаго достоинства.
Гарлей опять улыбнулся, но улыбнулся такъ мягко, такъ плѣнительно, что гнѣвъ Віоланты совершенно исчезъ, или, вѣрнѣе сказать, она сердилась на себя, за то, что не могла сердиться на него. Впрочемъ, въ минуту гнѣва своего она казалась столь прелестною, что Гарлей желалъ, можетъ статься, чтобъ гнѣвъ ея былъ продолжительнѣе. Принявъ на себя серьёзный видъ, онъ продолжалъ:
-- Ваши поклонники, быть можетъ, скажутъ вамъ, синьорина, что съ тѣхъ поръ вы очень похорошѣли; но для меня тогда вы были лучше. Однако, все же я не теряю надежды рано или поздно воспользоваться тѣмъ, чѣмъ вы такъ великодушно награждали меня.
-- Награждала васъ!... я? Синьоръ, вы находитесь подъ вліяніемъ какого-то страннаго заблужденія.
-- Къ сожалѣнію, нѣтъ; впрочемъ, женское сердце такъ непостоянно, имѣетъ, столько капризовъ! А вы награждали меня, увѣряю васъ; и признаюсь откровенно, что я еще не совсѣмъ отказался отъ этой награды и въ настоящее время.
-- Награды! Чѣмъ же я награждала васъ?
-- Вашимъ поцадуемъ, дитя мое, сказалъ Гарлей и вслѣдъ за тѣмъ прибавилъ, съ серьёзной нѣжностью,-- и опять повторяю, что я еще не теряю надежды, рано или поздно, но воспользоваться этой наградой, и именно въ то время, когда увижу васъ подлѣ отца и мужа въ вашемъ отечествѣ,-- васъ, прекраснѣйшая невѣста, какой, быть можетъ, никогда еще не улыбалось свѣтлое небо Италіи! А теперь простите скитальца и воина за его грубыя шутки и въ знакъ прощенія дайте вашу руку -- Гарлею л'Эстренджу.
При первыхъ словахъ этой рѣчи, Віоланта съ ужасомъ отскочила назадъ: ей казалось, что передъ ней стаялъ сумасшедшій; но зато при послѣднемъ словѣ она бросилась впередъ и съ живымъ энтузіазмомъ, свойственнымъ ея характеру, обѣими руками сжала протянутую руку л'Эстренджа.
-- Гарлей л'Эстренджъ, спаситель жизни моего отца! воскликнула она, и взоры ея устремились на Гарлея съ выраженіемъ такой глубокой признательности и почтительности, что Гарлей испытывалъ въ одно и то же время и смущеніе и восторгъ.
Въ этотъ моментъ она забыла, что передъ ней стоялъ герой ея мечтаній: она видѣла передъ собой человѣка, который спасъ жизнь ея отца. Но въ то время, когда взоры Гарлея устремились внизъ и открытая голова его наклонилась налъ рукой, которую онъ держалъ, Віолента находила нѣкоторое сходство въ чертахъ лица, которыми такъ часто и такъ долго любовалась. Правда, первый цвѣтъ юности уже отцвелъ, но самой юности все еще оставалось на столько, чтобъ смягчить разрушительное вліяніе времени и сообщить мужеству прелести, чарующія взоръ. По инстинктивному чувству, она освободила свою руку, и, въ свою очередь, потупила взоры.
Въ этотъ моментъ взаимнаго замѣшательства Гарлея и Віоланты вошелъ въ садъ Риккабокка и, изумленный при видѣ мужчины подлѣ Віоланты, бросился къ нимъ съ отрывистымъ и гнѣвнымъ восклицаніемъ. Гарлей услышалъ его голосъ и обернулся.
Присутствіе отца какъ будто возвратило Віолантѣ бодрость духа и твердую волю надъ своими чувствами. Она снова взяла руку дорогого гостя.
-- Папа, сказала она простосердечно,-- взгляните, кто это, наконецъ-то онъ пріѣхалъ.
И потомъ, отступивъ на нѣсколько шаговъ, она осматривала ихъ обоихъ. Ея лицо озарилось счастіемъ: по видимому, что-то, давно и тихо и безмолвно потерянное и отъискиваемое, было также тихо найдено, и въ жизни уже не было недостатка и въ сердцѣ не было пустоты.