ГЛАВА XC.
На поверхности каждаго вѣка часто являются предметы, которые на взглядъ людей причудливаго, прихотливаго существованія бываютъ весьма обыкновенны, но которые впослѣдствіи высятся и отмѣчаютъ собою весьма замѣчательнѣйшія эпохи времени. Когда мы оглянемся назадъ, заглянемъ въ лѣтопись человѣческихъ дѣяній, нашъ взоръ невольнымъ образомъ останавливается на писателяхъ, какъ на примѣтныхъ мѣстахъ, на маякахъ въ океанѣ минувшаго. Мы говоримъ о вѣкѣ Августа, Елизаветы, Людовика XIV, Анны, какъ о замѣчательныхъ эрахъ въ исторіи міра. Почему? Потому, что писатели того времени сдѣлали эти періоды замѣчательными. Промежутки между однимъ вѣкомъ писателей и другимъ остаются незамѣченными, какъ плоскія равнины и пустыри неразработанной исторіи. Ко всему этому -- странно сказать!-- когда эти писатели живутъ между нами, они занимаютъ очень малую часть нашихъ мыслей и наполняютъ только въ нихъ пустые промежутки битюмомъ и туфомъ, изъ которыхъ созидаемъ мы Вавилонскій столпъ нашей жизни! Такъ оно есть на самомъ дѣлѣ, такъ и будетъ, несмотря, что сообразно ли это съ понятіями писателей, или нѣтъ. Жизнь уже сама по себѣ должна быть дѣятельна; а книги, хотя онѣ и доставляютъ дѣятельность будущимъ поколѣніямъ, но для настоящихъ онѣ служатъ однимъ только препровожденіемъ времени.
Сдѣлавъ такое длинное вступленіе въ эту главу, я вдругъ оставляю Рандалей и Эджертоновъ, бароновъ Леви, Эвенелей и Пешьеръ,-- удаляюсь отъ замысловъ и страстей практической жизни и переношусь, вмѣстѣ съ читателемъ, въ одинъ изъ тѣхъ темныхъ уголковъ, гдѣ мысль, въ неуловимыя минуты, выковываетъ новое звено къ цѣпи, соединяющей вѣка.
Въ небольшой комнатѣ, одинокое окно которой обращено въ очаровательный волшебный садъ, описанный уже нами въ одной изъ предъидущихъ главъ, сидѣлъ молодой человѣкъ. Онъ что-то писалъ. Чернила еще не засохли на его рукописи; но его мысли внезапно были отвлечены отъ работы, и его взоры, устремленные на письмо, послужившее поводомъ къ прерванію его занятій, сіяли восторгомъ.
-- Онъ пріѣдетъ! восклицалъ молодой человѣкъ:-- пріѣдетъ сюда въ этотъ домъ, за который я обязанъ ему. Я не достоинъ былъ его дружбы. И она -- грудь молодого человѣка сильно волновалась, но уже радость исчезла на его лицѣ.-- Странно, очень странно; но я чувствую печаль при одной мысли, что снова увижусь съ ней. Увижусь съ ней.... о, нѣтъ!... съ моей неоцѣненной, доставлявшей мнѣ отраду, Гэленъ, съ моимъ геніемъ-хранителемъ, съ моей маленькой музой! Нѣтъ, ее я не увижу никогда! Взрослая дѣвица -- это уже не моя Гэленъ. Но все-же (продолжалъ онъ, послѣ минутнаго молчанія), если она читала страницы, на которыя мысли изливались и дрожали, при мерцающемъ свѣтѣ отдаленной звѣзды, еслибъ она видѣла, какъ вѣрно сохраняется ея милый образъ въ моемъ сердцѣ, и понимала, что я не изобрѣталъ, какъ другіе полагаютъ, но только вспоминалъ,-- о, неужели она тогда не могла бы хотя на моментъ еще разъ быть моей Гэленъ? Еще разъ, въ душѣ и въ мечтахъ, постоять на опустѣломъ мосту, рука въ руку, съ чувствомъ одиночества,-- постоять такъ, какъ мы стояли въ дни столь грустные, печальные, но въ моихъ воспоминаніяхъ столь плѣнительно-отрадные!.. Гэленъ въ Англіи!... нѣтъ, это мечта!
Онъ всталъ и безъ всякой цѣли подошелъ къ окну. Фонтанъ весело игралъ передъ его взорами, и пернатыя въ птичникѣ громко распѣвали.
-- И въ этомъ домѣ я видѣлъ ее въ послѣдній разъ! произнесъ молодой человѣкъ.-- И вонъ тамъ, гдѣ фонтанъ такъ игриво бросаетъ кверху серебристую струю,-- тамъ ея и вмѣстѣ съ тѣмъ... Мой благодѣтель сказалъ мнѣ, что я долженъ лишиться ее и, въ замѣнъ, пріобрѣсть славу.... Увы!
Въ это время въ комнату вошла женщина, которой одежда, несоотвѣтствовавшая ея наружности, при всемъ приличіи, была очень проста. Увидѣвъ, что молодой человѣкъ задумчиво стоялъ у окна, она остановилась. Она привыкла къ его образу жизни, знала всѣ его привычки и съ той поры, какъ онъ сдѣлалъ замѣчательный успѣхъ въ жизни, научилась уважать ихъ. Такъ и теперь: она не хотѣла нарушить его задумчивость, но тихо начала прибирать комнату, стирая пыль, угломъ своего передника, съ различныхъ предметовъ, составлявшихъ украшеніе комнаты, перестанавливая стулья на болѣе приличныя мѣста, но не касаясь ни одной бумаги на столѣ. Добродѣтельная, рѣдкая женщина!
Молодой человѣкъ отвернулся отъ окна съ глубокимъ и вмѣстѣ съ тѣмъ печальнымъ вздохомъ.
-- Съ добрымъ утромъ, добрая матушка! Вы очень кстати приводите въ порядокъ мою комнату. Я получилъ пріятныя новости: я жду къ себѣ гостя.
-- Ахъ, Леонардъ, онъ, можетъ статься чего нибудь захочетъ? завтракать или что нибудь такое?
-- Нѣтъ, не думаю. Это человѣкъ, которому мы всѣмъ обязаны. Ilœc otia fecit. Извините за мою латынь. Короче вамъ сказать, это лордъ л'Эстренджъ.
Лицо мистриссъ Ферфильдъ (читатель, вѣроятно, уже догадался, что это была она) вдругъ перемѣнилось и обличило судорожное подергиваніе всѣхъ мускуловъ, которое придавало ей фамильное сходство съ старушкой мистриссъ Эвенель.
-- Напрасно вы тревожитесь, маменька: онъ самый добрый, самый великодушный....
-- Не говори мнѣ этого: я не могу слышать объ этомъ! вскричала мистриссъ Ферфильдъ.
-- Не удивительно: васъ трогаютъ воспоминанія о его благотворительности. Впрочемъ, чтобъ успокоиться, вамъ стоитъ только взглянуть на него. И потому, пожалуста, улыбнитесь и будьте ласковы со мной по прежнему. Знаете ли, вѣдь мнѣ становится отрадно, я чувствую въ душѣ благородную гордость, при видѣ вашего открытаго взгляда, когда вы бываете довольны. А лордъ л'Эстренджъ долженъ читать ваше сердце на вашемъ лицѣ точно такъ же, какъ и я читаю его.
Вмѣстѣ съ этимъ Леонардъ обнялъ вдову и крѣпко поцаловалъ ее. Мистриссъ Ферфильдъ на минуту нѣжно прильнула къ нему, и Леонардъ чувствовалъ, какъ она трепетала всѣмъ тѣломъ. Освободясь изъ его объятій, она торопливо вышла изъ комнаты. Леонардъ полагалъ, что, быть можетъ, она удалилась привести въ порядокъ свои туалетъ или приложить энергію домохозяйки къ улучшенію вида въ другихъ комнатахъ: "домъ" для мистриссъ Ферфильдъ былъ любимымъ конькомъ и страстью; и теперь, когда она не имѣла работы на рукахъ, исключая развѣ для одного препровожденія времени, домашнее хозяйство составляло исключительное ея занятіе. Часы, которые она ежедневно посвящала на копотню около маленькихъ комнатъ, и стараніе сохранить въ нихъ аккуратно тотъ же самый видъ, принадлежали къ числу чудесъ въ жизни, которыхъ не постигалъ даже и геній Леонарда. Впрочемъ, она приходила въ восторгъ каждый разъ, когда являлся къ Леонарду мистеръ Норрейсъ или другой рѣдкій гость и говорилъ -- особливо мистеръ Норрейсъ: "Какъ чисто, какъ опрятно все содержится здѣсь! Что бы Леонардъ сталъ дѣлать безъ васъ, мистриссъ Ферфильдъ!"
И, къ безпредѣльному удовольствію Норрейса, у мистриссъ Ферфильдъ всегда былъ одинъ и тотъ же отвѣтъ:
-- И въ самомъ дѣлѣ, сэръ, что сталъ бы онъ дѣлать безъ меня!... Всепокорнѣйше благодарю васъ, сэръ, за это замѣчаніе... Я увѣрена, что въ его гостиной набралось бы на цѣлый дюймъ пыли.
Оставшись снова наединѣ съ своими думами, Леонардъ всей душой предался прерваннымъ размышленіямъ, и лицо его снова приняло выраженіе, которое сдѣлалось, можно сказать, его всегдашнимъ выраженіемъ. Въ этомъ положеніи вы легко бы замѣтили, что онъ много перемѣнился со времени послѣдней нашей встрѣчи съ нимъ. Его щоки сдѣлались блѣднѣе и тоньше, губы -- крѣпче сжаты; въ глазахъ отражались спокойный блескъ и свѣтлый умъ. Вы легко бы замѣтили, что все лицо его подернуто было облакомъ тихой грусти. Впрочемъ, эта грусть была невыразимо спокойна и плѣнительна. На открытомъ лицѣ его отражалась сила, такъ рѣдко встрѣчаемая въ юношескомъ возрастѣ -- сила, одержавшая побѣду и обличавшая свои завоеванія невозмутимымъ спокойствіемъ. Періодъ сомнѣнія въ своихъ дарованіяхъ, періодъ борьбы съ тяжкими лишеніями, періодъ презрѣнія къ міру миновалъ навсегда; геній и дарованія ума примирились съ человѣческимъ бытіемъ. Это было лицо привлекательное, лицо нѣжное и спокойное въ своемъ выраженіи. Въ немъ не было недостатка въ огнѣ; напротивъ, огонь былъ до такой степени свѣтелъ и спокоенъ, что онъ сообщалъ одно только впечатлѣніе свѣта. Чистосердечіе юношескаго возраста, простота сельскаго жителя сохранялись еще въ немъ,-- правда, доведенныя до совершенства умомъ, но умомъ, прошедшимъ по стезѣ, на которой пріобрѣтаются познанія, прошедшимъ не шагъ за шагомъ, но, скорѣе, пролетѣвшимъ на крыльяхъ, отъискивая на полетѣ, на различныхъ ступеняхъ бытія, однѣ только плѣнительныя формы истины, добра и красоты.
Леонардъ не хотѣлъ оторваться отъ своихъ думъ, и не оторвался бы надолго, еслибъ у садовой калитки не раздался звонокъ, громко и пронзительно. Онъ бросился въ залу, и рука его крѣпко сжала руку Гарлея.
Въ вопросахъ Гарлея и въ отвѣтахъ Леонарда прошелъ цѣлый и счастливый часъ. Между обоими ими завязался разговоръ, весьма естественный при первомъ свиданіи послѣ продолжительной разлуки, полной событій въ жизни того и другого.
Исторія Леонарда въ теченіе этого промежутка, можно сказать, была описаніемъ его внутренняго бытія: она изображала борьбу ума съ препятствіями въ мірѣ дѣйствительномъ,-- изображала блуждающіе полеты воображенія въ міры, созданные имъ самимъ.
Главная цѣль Норрейса въ приготовленіи ума своего ученика къ его призванію состояла въ томъ, чтобъ привести въ равновѣсіе его дарованія, успокоитьи сгармонировать элементы, такъ сильно потрясенные испытаніями и страданіями прежней, многотрудной внѣшней жизни.
Норрейсъ былъ слишкомъ уменъ и дальновиденъ, чтобы впасть въ заблужденія нынѣшнихъ наставниковъ, которые полагаютъ, что воспитаніе и образованіе легко могутъ обходиться безъ труда. Никакой умъ не сдѣлается зрѣлымъ безъ усиленнаго и притомъ ранняго упражненія. Трудъ долженъ быть усердный, но получившій вѣрное направленіе. Все, что мы можемъ сдѣлать лучшаго въ этомъ отношеніи, это -- отклонитъ растрату времени на безполезныя усилія.
Такимъ образомъ Норрейсъ съ перваго раза поручилъ своему питомцу собрать и привести въ порядокъ матеріалы для большого критическаго сочиненія, которое онъ взялся написать. На этой ступени схоластическаго приготовленія Леонардъ, по необходимости, долженъ былъ познакомиться съ языками, къ пріобрѣтенію которыхъ онъ имѣлъ необыкновенную способность,-- и такимъ образомъ положено было прочное основаніе обширной учености. Привычки къ аккуратности и обобщенію образовались незамѣтно; и драгоцѣнная способность, съ помощію которой человѣкъ такъ легко выбираетъ изъ груды матеріаловъ тѣ; которые составляютъ главный предметъ ихъ розысканія,-- которая учетверяетъ всю силу сосредоточеніемъ ее на одномъ предметѣ,-- эта способность, однажды пущенная въ дѣйствіе, даетъ прямую цѣль каждому труду и быстроту образованію. Впрочемъ, Норрейсъ не обрекалъ своего ученика исключительно безмолвной бесѣдѣ съ книгами: онъ познакомилъ его съ замѣчательнѣйшими людьми въ области наукъ, искусствъ, и литературы; онъ ввелъ его въ кругъ дѣятельной жизни.
"Эти люди -- говорилъ онъ -- не что иное, какъ живыя идеи настоящаго,-- идеи, изъ которыхъ будутъ написаны книги для будущаго. Изучай ихъ и, точно такъ же, какъ и въ книгахъ о минувшемъ, прилежно собирай и съ разборомъ обдуманно дѣлай изъ собраннаго извлеченія."
Норрейсъ постепенно перевелъ этотъ юный, пылкій умъ отъ выбора идей къ ихъ эстетическому расположенію, отъ компиляціи къ критикѣ, но критикѣ строгой, справедливой и логической, гдѣ требовались причина, объясненіе за каждое слово похвалы или порицанія. Поставленный на эту ступень своей карьеры, получившій возможность разсматривать законы прекраснаго. Леонардъ почувствовалъ, что умъ его озарился новымъ свѣтомъ; изъ глыбъ мрамора, грудами котораго онъ окружилъ себя, вдругъ возникла передъ нимъ прекрасная статуя.
И такимъ образомъ, въ одинъ прекрасный день, Норрейсъ сказалъ ему:
-- Я не нуждаюсь больше въ сотрудникѣ; не угодно ли вамъ содержать себя своими произведеніями?
И Леонардъ началъ писать, и его твореніе стало подниматься изъ глубоко зарытаго сѣмени, на почвѣ, открытой лучамъ солнца и благотворному вліянію воздуха.
Первое произведеніе Леонарда не пріобрѣло обширнаго круга читателей,-- не потому, что въ немъ находились недостатки, но оттого, что для этого нужно имѣть особенное счастье: первое, безъименное произведеніе самобытнаго генія рѣдко пріобрѣтаетъ полный успѣхъ. Впрочемъ, многіе, болѣе опытные, признали въ авторѣ рѣдкія дарованія. Издатели журналовъ и книгъ, которые инстинктивно умѣютъ открывать несомнѣнный талантъ и предупреждать справедливую оцѣнку публики, сдѣлали Леонарду весьма выгодныя предложенія.
-- На этотъ разъ пользуйся вполнѣ своимъ успѣхомъ, говорилъ Норрейсъ: -- поражай сразу человѣческое сердце, отбрось поплавки и плыви смѣло. Но позволь мнѣ дать тебѣ послѣдній совѣтъ: когда думаешь писать что нибудь, то, не принимаясь еще за работу, прогуляйся изъ своей квартиры до Темпль-Бара и, мѣшаясь съ людьми и читая человѣческія лица, старайся угадать, почему великіе поэты по большей части проводили жизнь свою въ городахъ.
Такимъ образомъ Леонардъ снова началъ писать и въ одно утро проснулся, чтобы найти себя знаменитымъ.
-- И въ самомъ дѣлѣ, сказалъ Леонардъ, въ заключеніе длиннаго, но гораздо проще разсказаннаго повѣствованія: -- въ самомъ дѣлѣ, мнѣ предстоитъ шансъ получить капиталъ, который на всю жизнь предоставитъ мнѣ свободу выбирать сюжеты для моихъ произведеній и писать, не заботясь о вознагражденіи моихъ трудовъ. Вотъ это-то я и называю истинной (и, быть можетъ -- увы!-- самой рѣдкой) независимостью того, кто посвящаетъ себя литературѣ. Норрейсъ, увидѣвъ мои дѣтскіе планы для улучшенія механизма въ паровой машинѣ, посовѣтовалъ мнѣ, какъ можно усерднѣе, заняться механикой. Занятіе, столь пріятное для меня съ самого начала, сдѣлалось теперь весьма скучнымъ. Впрочемъ, я принялся за него довольно охотно, и результатъ моихъ занятій былъ таковъ, что я усовершенствовалъ мою первоначальную идею до такой степени, что общій планъ былъ одобренъ однимъ изъ нашихъ извѣстнѣйшихъ инженеровъ, и я увѣренъ, что патентъ на это усовершенствованіе будетъ купленъ на такихъ выгодныхъ условіяхъ, что мнѣ стыдно даже назвать ихъ: до такой степени непропорціональными они кажутся мнѣ въ сравненіи съ важностью такого простого открытія. Между тѣмъ уже я считаю себя достаточно богатымъ, чтобъ осуществить двѣ мечты, самыя близкія моему сердцу: во первыхъ, я обратилъ въ отрадный пріютъ, во всегдашній домъ этотъ коттэджъ, въ которомъ я видѣлся въ послѣдній разъ съ вами и съ Гэленъ, то есть я хочу сказать съ миссъ Дигби, и, во вторыхъ, пригласилъ въ этотъ домъ ту, которая пріютила мое дѣтство.
-- Вашу матушку! Гдѣ же она? Позвольте мнѣ увидѣть ее.
Леопардъ выбѣжалъ изъ комнаты, чтобы позвать старушку, но, къ крайнему удивленію своему и къ досадѣ, узналъ, что она ушла изъ дому до пріѣзда лорда л'Эстренджа.
Онъ возвратился въ гостиную въ сильномъ смущеніи, не зная, какъ объяснить этотъ неприличный и неблагодарный поступокъ. Съ дрожащими губами и пылающимъ лицомъ, онъ представилъ на видъ Гарлея ея врожденную застѣнчивость, простоту ея привычекъ и самой одежды.
-- Ко всему этому, прибавилъ Леонардъ: -- она до такой степени обременена воспоминаніемъ о всемъ, чѣмъ мы обязаны вамъ, что не можетъ слышать вашего имени безъ сильнаго душевнаго волненія и слезъ; она трепетала какъ листъ при одной мысли о встрѣчѣ съ вами.
-- Гм! произнесъ Гарлей съ замѣтнымъ волненіемъ.-- Полно, такъ ли?
Голова его склонилась на грудь, и онъ прикрылъ руками лицо.
-- И вы приписываете этотъ страхъ, началъ Гарлей, послѣ минутнаго молчанія, но не поднимая своихъ взоровъ; -- вы приписываете это душевное волненіе единственно преувеличенному понятію о моемъ.... объ обстоятельствахъ, сопровождавшихъ мое знакомство съ вами?
-- Конечно! а можетъ быть, и въ нѣкоторой степени стыду, что мать человѣка, который составляетъ ея счастіе, которымъ она по всей справедливости можетъ гордиться, ни болѣе, ни менѣе, какъ крестьянка.
-- Только-то? сказалъ Гарлей съ горячностію, устремивъ взоры свои, увлаженные нависнувшей слезой, на умное, открытое лицо Леонарда.
-- О, мой добрый, неоцѣненный лордъ, что же можетъ быть другое?... Ради Бога, не судите о ней такъ жестоко.
Л'Эстренджъ быстро всталъ съ мѣста крѣпко сжалъ руку Леонарда, произнесъ нѣсколько невнятныхъ словъ и потомъ, взявъ своего молодого друга подъ руку, вывелъ его въ садъ и обратилъ разговоръ на прежніе предметы.
Сердце Леонарда томилось въ безпредѣльномъ желаніи узнать что нибудь о Гэленъ; но сдѣлать вопросъ о ней онъ не рѣшался до тѣхъ поръ, пока, замѣтивъ, что Гарлей не имѣлъ расположенія заговорить о ней; тогда уже не могъ онъ долѣе противостоять побужденію своей души.
-- Скажите, что Гэленъ.... миссъ Дигби.... вѣроятно, она перемѣнилась?
-- Перемѣнилась? о нѣтъ! Впрочемъ, да, въ ней есть большая перемѣна.
-- Большая перемѣна!
Леонардъ вздохнулъ.
-- Увижу ли я ее еще разъ?
-- Разумѣется, увидите, сказалъ Гарлей, съ видимымъ изумленіемъ.-- Да и можете ли вы сомнѣваться въ этомъ? Я хочу доставить вамъ удовольствіе: пусть сама миссъ Дигби скажетъ вамъ, что на литературномъ поприщѣ вы сдѣлались знамениты. Вы краснѣете; но я говорю вамъ истину. Между тѣмъ вы должны доставить ей по экземпляру вашихъ сочиненій.
-- Значитъ, она еще не читала ихъ? не читала даже и послѣдняго? О первыхъ я не говорю ни слова: они не заслуживаютъ ея вниманія, сказалъ Леонардъ, обманутый въ своихъ ожиданіяхъ.
-- Должно сказать вамъ, что миссъ Дигби только на дняхъ пріѣхала въ Англію; и хотя я получилъ ваши книги въ Германіи, но въ ту пору ея уже не было со мной. Какъ только кончатся мои дѣла, которыя требуютъ отсутствія изъ города, я не замедлю отрекомендовать васъ моей матушкѣ.
Въ голосѣ и въ словахъ Гарлея замѣтно было нѣкоторое замѣшательство. Оглянувшись кругомъ, онъ отрывисто воскликнулъ:
-- Удивительно! вы даже и здѣсь обнаружили поэтическое чувство вашей души. Я никакъ не воображалъ, чтобы можно было извлечь столько прекраснаго изъ мѣста, которое въ этихъ окрестностяхъ казалось для меня самымъ обыкновеннымъ. Кажется, этотъ очаровательный фонтанъ играетъ теперь на томъ мѣстѣ, гдѣ стояла простая грубая скамейка, на которой я читалъ ваши стихи?
-- Ваша правда, милордъ! Я хотѣлъ слить въ одно самыя пріятныя воспоминанія. Мнѣ помнится, въ одномъ изъ писемъ я говорилъ вамъ, что самой счастливой и, въ то же время, самой неопредѣленной, колеблющейся порой моей юности я обязанъ замѣчательной въ своемъ родѣ снисходительности и великодушнымъ наставленіямъ иностранца, у котораго я служилъ. Въ этомъ фонтанѣ вы видите повтореніе другого фонтана, устроеннаго моими руками въ саду того иностранца. При окраинѣ бассейна прежняго фонтана я много, много провелъ знойныхъ часовъ въ лѣтніе дни, мечтая о славѣ и своемъ образованіи.
-- Да, я помню, вы писали мнѣ объ этомъ; и я увѣренъ, что иностранцу вашему пріятно будетъ услышать о вашемъ успѣхѣ и тѣмъ не менѣе о вашихъ признательныхъ воспоминаніяхъ. Однако, въ письмѣ своемъ вы не говорили, какъ зовутъ этого иностранца.
-- Его зовутъ Риккабокка.
-- Риккабокка! мой неоцѣненный и благородный другъ! возможно ли это? Знаете ли, что одна изъ главныхъ побудительныхъ причинъ моего возвращенія въ Англію имѣетъ тѣсную связь съ положеніемъ его дѣлъ. Вы непремѣнно должны ѣхать къ нему вмѣстѣ со мной. Я намѣренъ отправиться не далѣе, какъ сегодня вечеромъ.
-- Мой добрый лордъ, сказалъ Леонардъ -- мнѣ кажется, что вы можете избавить себя отъ слишкомъ дальняго путешествія. Я имѣю нѣкоторыя причины полагать, что въ настоящее время синьоръ Риккабокка мой ближайшій сосѣдъ. Дни два тому назадъ, я сидѣлъ вотъ здѣсь, въ этомъ саду, какъ вдругъ, посмотрѣвъ вонъ на этотъ пригорокъ, увидѣлъ въ кустарникахъ человѣка. Хотя не было возможности различить черты лица его, но въ его контурѣ и въ замѣчательной позѣ его было что-то особенное, напоминавшее мнѣ Риккабокка. Я поспѣшилъ выйти изъ саду, взошелъ на пригорокъ; но его уже тамъ не было. Предположенія мои, или, вѣрнѣе, мои подозрѣнія, до такой степени были сильны, что я рѣшился сдѣлать освѣдомленіе въ сосѣднихъ лавкахъ и узналъ, что въ домѣ, окруженномъ высокими стѣнами, мимо котораго вы, весьма вѣроятно, проѣзжали, не такъ давно поселилось семейство, состоящее изъ джентльмена, его жены и дочери; и хотя они выдаютъ себя за англичанъ, но, судя по описанію, которое дали мнѣ о наружности самого джентльмена, судя по обстоятельству, что въ услуженіи у нихъ находится лакей изъ иностранцевъ, и, наконецъ, по фамиліи Ричмаусъ, принятой новыми сосѣдями, я нисколько не сомнѣваюсь, что это именно то самое семейство, къ которому вы намѣрены отправиться.
-- И вы ни разу не зашли въ этотъ домъ удостовѣриться?
--Извините меня; но семейство это такъ, очевидно, старается избѣгнуть наблюденій посторонняго человѣка, обстоятельства, что никто изъ нихъ, кромѣ самого мистера Ричмауса, не показывается внѣ ограды, и принятіе другой фамиліи невольнымъ образомъ приводятъ меня къ заключенію, что синьоръ Риккабокка имѣетъ какія нибудь весьма важныя причины вести такую скрытною жизнь; и теперь, когда я, можно сказать, совершенно ознакомился съ общественнымъ бытомъ, съ жизнью человѣка, я не могу, припоминая все минувшее, не могу не подумать, что Риккабокка совсѣмъ не то, чѣмъ онъ кажется. Вслѣдствіе этого, я колебался формально навязаться на его тайны, какого бы рода онѣ ни были, и до сихъ поръ выжидалъ случая нечаянно встрѣтиться съ нимъ во время его прогулокъ.
-- Вы поступили, Леонардъ, весьма благоразумно. Что касается до меня, то причины моего желанія увидѣться съ стариннымъ другомъ заставляютъ меня отступить отъ правилъ приличія, и я отправлюсь къ нему въ домъ сію же минуту.
-- Надѣюсь, милордъ, вы скажете мнѣ, справедливы ли были мои предположенія.
-- Съ своей стороны и я надѣюсь, что мнѣ позволено будетъ сказать вамъ объ этомъ. Сдѣлайте милость, побудьте дома до моего возвращенія. До ухода моего, позвольте предложить вамъ еще одинъ вопросъ: стараясь догадаться, почему Риккабокка перемѣнилъ свою фамилію, зачѣмъ вы сдѣлали то же самое?
Леонардъ весь вспыхнулъ.
-- Я не хотѣлъ имѣть другого имени, кромѣ того, которое могли доставить мои дарованія.
-- Гордый поэтъ, я понимаю васъ. Но скажите, что заставило васъ принять такое странное и фантастическое имя -- Орана?
Румянецъ на лицѣ Леонарда заигралъ еще сильнѣе.
-- Милордъ, сказалъ онъ, понизивъ голосъ: -- это была ребяческая фантазія; въэтомъ имени заключается анаграмма.
-- Вотъ что!
-- Въ то время, когда порывы мои къ пріобрѣтенію познаній весьма легко могли бы принять самое дурное направленіе, могли бы послужить мнѣ въ пагубу, я случайно отъискалъ нѣсколько стихотвореній, которыя произвели на меня глубокое впечатлѣніе; они открыли новый, невѣдомый мнѣ міръ, указали дорогу къ этому міру. Мнѣ сказали, что эти стихотворенія были написаны юнымъ созданіемъ, одареннымъ и красотой и геніемъ,-- созданіемъ, которое покоится теперь въ могилѣ,-- короче сказать, моей родственницей, которую въ семейномъ кругу звали Норой.
-- Вотъ что! еще разъ воскликнулъ лордъ л'Эстренджъ, и его рука крѣпко сжала руку Леонарда.
-- Такъ или иначе, продолжалъ молодой писатель, колеблющимся голосомъ: -- но только съ той поры въ душѣ моей осталось желаніе такого рода, что если я когда нибудь пріобрѣту славу поэта, то она непремѣнно должна относиться сколько ко мнѣ, столько же и къ имени Норы,-- къ имени той, у которой ранняя смерть похитила славу, безъ всякаго сомнѣнія, ожидавшую ее,-- къ имени той, которая....
И Леонардъ, сильно взволнованный, замолчалъ.
Не менѣе того и Гарлей былъ взволнованъ. Но, какъ будто по внезапному побужденію, благородный воинъ наклонился, поцаловалъ поэта и потомъ быстрыми шагами вышелъ изъ сада, сѣлъ на лошадь и уѣхалъ.