ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.
ГЛАВА LX.
Леонардъ послалъ два письма къ мистриссъ Ферфилдъ, два -- къ Риккабокка, и одно -- къ мистеру Дэлю, и въ этихъ письмахъ бѣдный, гордый юноша ни подъ какимъ видомъ не рѣшался обнаружить свое уничиженіе. Его письма всегда дышали радостью, какъ будто онъ совершенно былъ доволенъ своими видами на будущность. Онъ говорилъ, что имѣетъ хорошее мѣсто, цѣлый день проводитъ между книгами, и что успѣлъ снискать добрыхъ друзей. Обыкновенно этимъ ограничивались всѣ его извѣстія о самомъ себѣ; послѣ чего онъ писалъ о тѣхъ, кому предназначалось письмо,-- о дѣлахъ и интересахъ мирнаго кружка, въ которомъ они жили. Онъ не означалъ ни своего адреса, ни адреса мистера Приккета,-- письма свои отправлялъ изъ находившагося въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ книжною лавкою кофейнаго дома, куда заходилъ онъ иногда для совершенія скромной своей трапезы. Умалчивать о мѣстѣ своего пребыванія Леонардъ имѣлъ побудительныя причины. Онъ не хотѣлъ, чтобы его отъискали въ Лондонѣ. Мистеръ Дэль отвѣчалъ за себя и за мистриссъ Ферфильдъ. Риккабокка писалъ тоже. Письма ихъ получены были Леонардомъ въ самый мрачный періодъ его жизни: они укрѣпляли его въ безмолвной борьбѣ съ отчаяніемъ.
Если въ мірѣ существуетъ какое нибудь благо, которое мы дѣлаемъ безъ всякаго сознанія, безъ всякаго разсчета на дѣйствіе, какое оно произведетъ на душу человѣка, такъ это благо заключается въ нашемъ расположеніи оказывать снисхожденіе молодому человѣку, когда онъ дѣлаетъ первые шаги по пустой, безплодной, почти непроходимой тропѣ, ведущей на гору жизни.
Въ бесѣдѣ съ мистеромъ Приккетомъ лицо Леонарда принимало прежнюю свою ясность, спокойствіе; но онъ уже не могъ возвратить своего дѣтскаго простосердечія и откровенности. Нижній потокъ снова протекалъ чистымъ изъ мутнаго русла и изрѣдка выносилъ изъ глубины оторванные куски глины, но все еще онъ былъ слишкомъ силенъ и слишкомъ быстръ, чтобъ оставить поверхность прозрачною. И вотъ Леонардъ находился въ мірѣ книгъ, спокойный и серьёзный какъ чародѣй, произносящій таинственныя и торжественныя заклинанія надъ мертвецами. Такимъ образомъ, лицомъ къ лицу съ познаніемъ, Леонардъ ежечасно открывалъ, какъ мало еще зналъ онъ. Мистеръ Приккетъ позволялъ ему брать съ собой книги, которыя ему нравились. Леонардъ проводилъ цѣлыя ночи за чтеніемъ, и проводилъ не безъ существенной пользы. Онъ уже не читалъ болѣе ни стиховъ, ни біографій поэтовъ. Онъ читалъ то, что должны читать поэты, ищущіе славы, читалъ -- Sapere prinsipium et fons -- серьёзныя и дѣльныя разсужденія о душѣ человѣческой, объ отношеніяхъ между причиной и слѣдствіемъ, мыслью и дѣйствіемъ,-- полныя интереса и значенія истины изъ міра прошедшаго,-- древности, исторію и философію. Въ эти минуты Леонардъ забывалъ міръ, его окружающій. Онъ носился по океану вселенной. Въ этомъ океанѣ, о Леонардъ! ты непремѣнно долженъ изучать законы приливовъ и отливовъ: тогда, нигдѣ не замѣчая гибели и имѣя передъ глазами одну только творческую мысль, господствующую надъ всѣмъ, ты увидишь, что судьба, этотъ страшный фантомъ, исчезнетъ предъ самымъ творчествомъ, и въ небесахъ и на землѣ представится тебѣ одно только Провидѣніе!
-----
Въ недальнемъ разстояніи отъ Лондона назначена была аукціонная продажа книгъ. Мистеръ Приккетъ намѣренъ былъ отправиться туда, чтобъ сдѣлать нѣкоторыя пріобрѣтенія собственно для себя и для нѣкоторыхъ джентльменовъ, сдѣлавшихъ ему порученіе; но съ наступленіемъ утра, назначеннаго для отъѣзда, мистеръ Приккетъ почувствовалъ возращеніе своего стариннаго и сильнаго недуга -- ревматизма. Онъ попросилъ Леонарда отправиться туда вмѣсто себя. Леонардъ поѣхалъ и пробылъ въ провинціи три дня, въ теченіи которыхъ распродажа кончилась. Онъ прибылъ въ Лондонъ поздно вечеромъ и отправился прямо въ домъ мистера Приккета. Лавка была заперта. Леонардъ постучался у входа, отпираемаго только для нѣкоторыхъ лицъ. Незнакомый человѣкъ отперъ дверь Леонарду и на вопросъ: дома ли мистеръ Приккетъ? отвѣчалъ, съ длиннымъ и мрачнымъ лицомъ:
-- Молодой человѣкъ, мистеръ Приккетъ старшій отправился на вѣчную квартиру; впрочемъ, мистеръ Ричардъ Приккетъ приметъ васъ.
Въ эту минуту мужчина, весьма серьёзной наружности, съ гладко причесанными волосами, выглянулъ въ боковую дверь между лавкой и коридоромъ и потомъ вышелъ.
-- Войдите, сэръ, сказалъ онъ: -- кажется, вы помощникъ моего покойнаго дядюшки,-- если не ошибаюсь, такъ вы мистеръ Ферфилдъ.
-- Вашего покойнаго дядюшки! Праведное небо! Сэръ, такъ ли я понимаю васъ? неужли мистеръ Приккетъ скончался во время моего отсутствія?
-- Умеръ, сэръ, скоропостижно, вчера ночью. Параличъ въ сердцѣ. Докторъ полагаетъ, что ревматизмъ поразилъ и этотъ органъ. Онъ не имѣлъ времени приготовиться къ своей кончинѣ, и счетныя книги его, какъ кажется, въ страшномъ безпорядкѣ. Я племянникъ его и душеприкашикъ.
Леонардъ вошелъ за этимъ племянникомъ въ лавку. Тамъ все еще горѣлъ газъ. Внутренность лавки показалась Леонарду еще мрачнѣе прежняго. Присутствіе смерти всегда бываетъ ощутительно въ томъ домѣ, который она посѣщаетъ.
Леонардъ былъ сильно огорченъ и тѣмъ сильнѣе, можетъ статься, что племянникъ мистера Приккета былъ человѣкъ холодный и равнодушный. Да оно и не могло быть иначе, потому что покойный никогда не находился въ дружескихъ отношеніяхъ съ своимъ законнымъ наслѣдникомъ, который также былъ книгопродавцемъ.
-- Судя по бумагамъ покойнаго, вы служили у него по недѣлямъ. Онъ платилъ вамъ по одному фунту въ недѣлю; это -- чудовищная сумма! Ваши услуги мнѣ не будутъ нужны; я перевезу эти книги въ мой собственный домъ. Потрудитесь, пожалуста, доставить мнѣ списокъ книгъ, купленныхъ вами на аукціонѣ, и вмѣстѣ съ тѣмъ счетъ вашимъ путевымъ издержкамъ. Что будетъ причитаться вамъ по счету, я пришлю по адресу.... Спокойной ночи.
Леонардъ шелъ домой, пораженный и огорченный скоропостижной кончиной своего великодушнаго хозяина. Въ эту ночь онъ очень мало думалъ о себѣ; но когда проснулся съ наступленіемъ утра, онъ вспомнилъ, съ болѣзненнымъ ощущеніемъ въ сердцѣ, что передъ нимъ лежалъ нескончаемый Лондонъ, въ которомъ не было для него ни друга, ни призванія, ни занятія за кусокъ насущнаго хлѣба.
На этотъ разъ чувства Леонарда не носили характера воображаемой скорби, не похожи были и на чувство, испытываемое поэтомъ при разрушеніи его поэтической мечты. Передъ нимъ, какъ призракъ, но призракъ, доступный для осязанія и зрѣнія, стоялъ голодъ!...
Избѣгнуть этого призрака! да, это была единственная цѣль. Уйти изъ Лондона въ деревню, пріютиться въ хижинѣ своей матери, продолжать свои занятія въ саду изгнанника, питаться редисами и пить воду изъ фонтана собственной постройки,-- почему бы ему не прибѣгнуть къ этимъ мѣрамъ? Спросите, почему цивилизація не хочетъ избавить себя отъ множества золъ и не обратится къ первоначальному -- пастушескому быту?
Леонардъ не могъ возвратиться въ родимый коттэджъ даже и въ такомъ случаѣ, еслибъ голодъ, заглянувшій ему прямо въ глаза, схватилъ его своей костлявой рукой. Лондонъ не такъ охотно выпускаетъ на свободу своихъ обреченныхъ жертвъ.
-----
Однажды трое мужчинъ стояли передъ книжнымъ прилавкомъ въ аркадѣ, соединяющей Оксфордскую улицу съ Тоттенгэмской дорогой. Двое изъ нихъ были джентльмены; третій принадлежалъ къ тому разряду людей, которые имѣютъ обыкновеніе бродить около старыхъ книжныхъ лавокъ.
-- Посмотрите, пожалуста, сказалъ одинъ джентльменъ другому: -- наконецъ-то я нашелъ то, чего тщетно искалъ въ теченіи десяти лѣтъ -- Горацій 1580 года,-- Горацій съ сорока комментаторами! Да это сокровище по части учености! и представьте -- какая цѣна! всего четырнадцать шиллинговъ!
-- Замолчите, Норрейсъ, сказалъ другой джентльменъ: -- и обратите вниманіе на то, что болѣе всего можетъ служить предметомъ вашихъ занятій.
Вмѣстѣ съ этимъ джентльменъ указалъ на третьяго покупателя, котораго лицо, умное и выразительное, было наклонено, со всепоглащающимъ вниманіемъ, надъ старой, источенной червями книгой.
-- Какая же это книга, милордъ? ропотомъ произнесъ Норрейсъ.
Товарищъ Норрейса улыбнулся и вмѣсто отвѣта предложилъ ему въ свою очередь другой вопросъ:
-- Скажите мнѣ, что это за человѣкъ, который читаетъ ту книгу?
Мистеръ Норрейръ отступивъ на нѣсколько шаговъ и заглянулъ черезъ плечо незнакомаго человѣка.
-- Это Престона переводъ Боэція "Утѣшеніе философіи", сказалъ онъ, возвращаясь къ своему пріятелю.
-- Бѣдняжка! право, онъ смотритъ такимъ жалкимъ, какъ будто нуждается во всякомъ утѣшеніи, какое только можетъ доставитъ философія.
Въ эту минуту у книжнаго прилавка остановился четвертый прохожій; узнавъ блѣднаго юндошу, онъ положивъ руку къ нему на плечр сказалъ:
-- Ага, молодой сэръ! мы опять съ вами встрѣтились. Бѣдный Приккетъ скончался -- какъ жаль!... А вы все еще не можете разстаться съ своими старинными друзьями? О, книги, книги! это настоящіе магниты, къ которымъ нечувствительно стремятся всѣ желѣзные умы. Что это у васъ? Боэцій! Знаю, знаю! эта книга написана въ тюрьмѣ, не задолго передъ тѣмъ, какъ нужно бываетъ явиться единственному въ своемъ родѣ философу, который разъясняетъ для самаго простого ума и человѣка ограниченныхъ понятій всѣ мистеріи жизни....
-- Кто же этотъ философъ?
-- Какъ кто? Смерть! сказалъ мистеръ Борлей.-- Неужели вы такъ недогадливы, что рѣшились спрашивать объ этомъ? Бѣдный Боэцій! Теодорикъ Остроготѳскій осуждаетъ ученаго Боэція, и Боэцій въ павійской тюрьмѣ ведетъ разговоръ съ тѣнью аѳинской философіи. Это самая лучшая картина, гдѣ изображенъ весь блескъ золотого западнаго дня передъ наступленіемъ мрачной ночи.
-- А между тѣмъ, сказалъ мистеръ Норрейсъ отрывисто: -- Боэцій въ переводѣ Альфреда Великаго является къ намъ съ слабымъ отблескомъ возвращающагося свѣта. И потомъ въ переводѣ королевы Елизаветы солнце познанія разливается во всемъ своемъ блескѣ. Боэцій производитъ на насъ свое вліяніе даже и теперь, когда мы стоимъ въ этой аркадѣ, и мнѣ кажется, что это самое лучшее изъ всѣхъ "утѣшеній философіи".... не такъ ли, мистеръ Борлей?
Мистеръ Борлей обернулся и сдѣлалъ поклонъ.
Двое мужчинъ окинули другъ друга взорами, и я полагаю, что вамъ никогда не случалось видѣть такого удивительнаго контраста въ ихъ наружности. Мистеръ Борлей -- въ своемъ странномъ костюмѣ зеленаго цвѣта, уже полиняломъ, засаленномъ и истертомъ на локтяхъ до дыръ, съ лицомъ, которое такъ опредѣлительно говоритъ о его пристрастіи къ горячительнымъ напиткамъ; мистеръ Норрейсъ -- щеголеватый и въ нѣкоторой степени строгій относительно своей одежды, это человѣкъ тонкаго, но крѣпкаго тѣлосложенія; тихая, спокойная энергія выражается въ его взорахъ и во всей его наружности.
-- Если, отвѣчалъ мистеръ Борлей: -- такой ничтожный человѣкъ, какъ я, можетъ еще дѣлать возраженія джентльмену, котораго слово -- законъ для всѣхъ книгопродавцевъ, то, конечно, я долженъ сказать, мистеръ Норрейсъ, что мысль ваша -- еще небольшое утѣшеніе. Хотѣлось бы мнѣ знать, какой благоразумный человѣкъ согласится испытать положеніе Боэція въ тюрьмѣ; на томъ блистательномъ условіи, что, спустя столѣтія, произведенія его будутъ переведены знаменитыми особами, что онъ будетъ производить современемъ вліяніе на умы сѣверныхъ варваровъ, что о немъ будутъ болтать на улицахъ, что онъ будетъ сталкиваться съ прохожими, которые отъ роду не слыхали о Боэціѣ и для которыхъ философія ровно ничего не значитъ? Вашъ покорнѣйшій слуга, сэръ. Молодой человѣкъ, пойдемте со много: мнѣ нужно поговорить съ вами.
Борлей взялъ Леонарда подъ руку и увлекъ за собою юношу почти противъ его желанія.
-- Довольно умный человѣкъ, сказалъ Гарлей л'Эстренджъ.-- Но мнѣ очень жалъ того юношу, съ такими свѣтлыми и умными глазками, съ такимъ запасомъ энтузіазма и страсти къ познанію,-- жаль, что онъ выбралъ себѣ въ руководители человѣка, который, по видимому, разочарованъ всѣмъ, что только служитъ цѣлью къ пріобрѣтенію познаній и что приковываетъ философію вмѣстѣ съ пользою къ цѣлому міру. Кто и что такое этотъ умница, котораго вы называете Борлеемъ?
-- Человѣкъ, который могъ бы быть знаменитымъ, еслибъ только захотѣлъ сначала заслужить уваженіе. Юноша, который такъ жадно слушалъ нашъ разговоръ, сильно заинтересовалъ меня. Я бы желалъ переманить его на свою сторону... Однако, мнѣ должно купить этого Горація.
Лавочникъ, выглядывавшій изъ норы, какъ паукъ въ ожиданіи добычи, былъ вызванъ изъ лавки. Когда мистеръ Норрейсъ расчитался за экземпляръ Горація и передалъ адресъ, куда прислать этотъ экземпляръ, Гарлей спросилъ лавочника, не знаетъ ли онъ, кто былъ молодой человѣкъ, читавшій Боэція.
-- Я знаю его только по наружности. Въ теченіе послѣдней недѣли онъ является сюда аккуратно каждый день и проводитъ у прилавка по нѣскольку часовъ. Выбравъ книгу, онъ ни за что не отстанетъ отъ нея, пока не прочитаетъ.
-- И никогда не покупаетъ? сказалъ мистеръ Норрейсъ.
-- Сэръ, сказалъ лавочникъ, съ добродушной улыбкой: -- я думаю, вамъ извѣстно, что кто покупаетъ книги, тотъ мало читаетъ ихъ. Этотъ бѣдный молодой человѣкъ платитъ мнѣ ежедневно по два пенса, съ тѣмъ условіемъ, чтобъ ему было позволено читать у прилавка, сколько душѣ его угодно. Я не хотѣлъ было принимать платы отъ него; но куда! такой гордый, если бы вы знали.
-- Я знавалъ людей, которые именно подобнымъ образомъ набрались обширнѣйшей учености, замѣтилъ мистеръ Норрейсъ: -- да и опять-таки скажу, что мнѣ бы очень хотѣлось прибрать этого юношу къ моимъ рукамъ.... Теперь, милордъ, я весь къ вашимъ услугамъ. Вы намѣрены, кажется, посѣтить мастерскую вашего художника?
И два джентльмена отправились въ одну изъ улицъ, примыкающихъ къ Фитцрой-Сквэру.
Спустя нѣсколько минутъ Гарлей л'Эстренджъ находился совершенно въ своей сферѣ. Онъ безпечно сидѣлъ на простомъ деревянномъ столѣ и разсуждалъ объ искусствѣ съ знаніемъ и вкусомъ человѣка, который любилъ и вполнѣ понималъ его. Молодой художникъ, въ халатѣ, медленно прикасался кистью къ сроей картинѣ и очень часто отрывался отъ нея, чтобы вмѣшаться въ разговоръ. Генри Норрейсъ наслаждался кратковременнымъ отдыхомъ отъ многотрудной своей жизни и съ особеннымъ удовольствіемъ напоминалъ о дняхъ, проведенныхъ подъ свѣтлымъ небомъ Италіи. Эти три человѣка положили начало своей дружбы въ Италіи, гдѣ узы привязанности свиваются руками грацій.