ГЛАВА LXI.
Когда Леонардъ и мистеръ Борлей вышли на предмѣстья Лондона, мистеръ Борлей вызвался доставить Леонарду литературное занятіе. Само собою разумѣется, предложеніе это было принято охотно.
Послѣ этого они зашли въ трактиръ, стоявшій подлѣ самой дороги. Борлей потребовалъ отдѣльную комнату, велѣлъ подать перо, чернилъ и бумаги и, разложивъ эти канцелярскія принадлежности передъ Леонардомъ, сказалъ:
-- Пиши что тебѣ угодно, но только прозой, и чтобъ статья твоя составляла пять листовъ почтовой бумаги, по двадцати-двѣ строчки на каждой страницѣ -- ни больше, ни меньше.
-- Помилуйте! я не могу писать съ такими условіями.
-- Вздоръ! ты долженъ писать, потому что дѣло идетъ объ изъисканіи средствъ къ существованію.
Лицо юноши вспыхнуло.
-- Тѣмъ болѣе не могу, что мнѣ слѣдуетъ забыть объ этомъ, сказалъ Леонардъ.
-- Знаешь ли что: въ здѣшнемъ саду есть бесѣдка, подъ плакучей ивой, возразилъ Борлей: -- отправься туда и воображай себѣ, что ты въ Аркадіи.
Леонарду пріятно было повиноваться. Въ концѣ оставленной въ небрежности лужайки онъ дѣйствительно нашелъ небольшую бесѣдку. Тамъ было тихо. Высокій плетень заслонялъ видъ трактира. Солнце теплыми лучами позлащало зелень и блестками сверкало сквозь листья плакучей ивы. Вотъ здѣсь, въ этой бесѣдкѣ, при этой обстановкѣ, Леопдрдъ, въ качествѣ автора по призванію и ремеслу, написалъ первую свою статью. Что же такое писалъ онъ? неужели свои неясныя, неопредѣленныя впечатлѣнія, которыя произведены были Лондономъ? неужели изліяніе ненавистнаго чувства къ его улицамъ и каменнымъ сердцамъ, населявшимъ тѣ. улицы? неужели ропотъ на нищету или мрачныя элегіи къ судьбѣ?
О, нѣтъ! Мало еще знаешь ты, истинный геній, если рѣшаешься дѣлать подобные вопросы, или полагать, что авторъ, создавая свое произведеніе подъ тѣнію плакучей ивы, станетъ думать о томъ, что онъ работаетъ для куска насущнаго хлѣба, или что солнечный свѣтъ озаряетъ одинъ только практическій, грубый, непривлекательный міръ, окружавшій писателя. Леопардъ написалъ волшебную сказку,-- самую милую, плѣнительную сказку, какую только можетъ создать воображеніе, нелишенную, впрочемъ, легкаго, игриваго юмора,-- написалъ ее слогомъ живымъ, который превосходно былъ выдержанъ сначала до конца. Онъ улыбнулся, написавъ послѣднее слово: онъ былъ счастливъ. Черезъ часъ явился къ нему мистеръ Борлей и засталъ его въ томъ расположеніи духа, когда улыбка играла еще у него на лицѣ.
Мистеръ Борлей держалъ въ рукѣ стаканъ грогу: это былъ уже третій. Онъ тоже улыбался и тоже казался счастливымъ. Онъ прочиталъ статью Леонарда вслухъ -- прочиталъ прекрасно -- и поздравилъ автора съ будущимъ успѣхомъ.
-- Короче сказать, ты уйдешь далеко! воскликнулъ Борлей, ударивъ Леонарда по плечу.-- Быть можетъ, тебѣ удастся поймать на удочку моего одноглазаго окуня.
Послѣ того онъ сложилъ рукопись, написалъ записку, вложилъ ее въ конвертъ съ рукописью и вмѣстѣ съ Леонардомъ возвратился въ Лондонъ.
Мистеръ Борлей скрылся во внутренніе предѣлы какой-то грязной, закоптѣлой конторы, надъ дверьми которой находилась надпись: "Контора Пчелинаго Улья", и вскорѣ вышелъ оттуда съ золотой монетой въ рукѣ -- съ первымъ плодомъ трудовъ Леонарда. Леонардъ воображалъ, что передъ нимъ уже лежала Перу, съ своими неисчерпаемыми сокровищами. Онъ провожалъ мистера Борлея до его квартиры въ Мэйда-Гиллѣ. Прогулка была весьма длинная, по Леонардъ не чувствовалъ усталости. Съ большимъ противъ прежняго вниманіемъ и любопытствомъ онъ слушалъ разговоръ Борлея. Когда путешествіе ихъ кончилось, и когда изъ ближайшей съѣстной лавочки принесли скромный ужинъ, купленный за нѣсколько шиллинговъ изъ золотой монеты. Леонардъ испытывалъ въ душѣ своей величайшую гордость, и въ теченіе многихъ недѣль смѣялся отъ чистаго сердца. Дружба между двумя писателями становилась тѣснѣе и искреннѣе. Борлей обладалъ такимъ запасомъ многостороннихъ свѣдѣній, изъ котораго всякій молодой человѣкъ могъ бы извлечь для себя немалую пользу. Въ квартирѣ Борлея не было замѣтно нищеты: все было чисто, ново и прекрасно меблировано; но все находилось въ самомъ страшномъ безпорядкѣ, все говорило о жизни самаго замѣчательнаго литературнаго неряхи.
Въ теченіе нѣсколькихъ дней Леонардъ почти безвыходно сидѣлъ въ этихъ комнатахъ. Онъ писалъ безпрерывно; одинъ только разговоръ Борлея отрывалъ его отъ занятій, и тогда Леонардъ предавался совершенному бездѣйствію. Впрочемъ, это состояніе еще нельзя назвать бездѣйствіемъ: слушая Борлея, Леонардъ, самъ не замѣчая того, расширялъ кругъ своихъ познаніи. Но въ то же время цинизмъ ученаго собесѣдника начиналъ медленно пробивать себѣ дорогу,-- тотъ цинизмъ, въ которомъ не было ни вѣры, ни надежды, ни оживляющаго дыханія славы или религіи,-- цинизмъ эпикурейца, гораздо болѣе униженнаго, нежели былъ униженъ Діогенъ въ бочкѣ; но при всемъ томъ онъ представлялся съ такой свободой и съ такимъ краснорѣчіемъ, съ такимъ искусствомъ и веселымъ расположеніемъ духа, такъ кстати прикрашивался поясненіями и анекдотами,-- такъ былъ чуждъ всякаго принужденія!
Странная и страшная философія! философія, которая поставляла неизмѣннымъ правиломъ расточать умственныя дарованія на однѣ только матеріальныя выгоды и приспособить свою душу къ самой прозаической жизни, пріучить ее съ презрѣніемъ произносить: я не нуждаюсь ни въ безсмертіи, ни въ лаврахъ!
Быть писателемъ изъ за куска хлѣба! о, какое жалкое, ничтожное призваніе! Послѣ этого можно ли видѣть что нибудь величественное и святое даже въ самомъ отчаяніи Чаттертона!
И какой этотъ ужасный Пчелиный Улей! Конечно, въ немъ можно было заработать хлѣбъ, но славу, но надежду на блестящую будущность -- никогда! Потерянный Рай Мильтона погибъ бы безъ всякаго звука славы, еслибъ только явился въ этотъ Улей! Въ немъ помѣщались иногда превосходныя, хотя и не совсѣмъ обработанныя, статьи самого Борлея. Но къ концу недѣли онѣ были уже мертвы и забыты: никто изъ образованныхъ людей не читалъ ихъ. Онъ обыкновенно наполнялся безъ всякаго разбора скучными политическими статьями и ничтожными литературными опытами, но, несмотря на то, продавался въ числѣ двадцати и даже тридцати тысячь экземпляровъ -- цыфра громадная! а все-таки изъ него нельзя было получить болѣе того, что требовалось на хлѣбъ и коньякъ.
-- Чего же ты хочешь больше? восклицалъ Джонъ Борлей.-- Не самъ ли Самуэль Джонсонъ, этотъ суровый старикъ, признавался въ томъ, что еслибъ не нужда, онъ и пера не взялъ бы въ руки?
-- Онъ могъ признаваться въ томъ, отвѣчалъ Леонардъ: -- но, вѣроятно, во время признанія, онъ не разсчитывалъ, что потомство никогда не повѣритъ ему. Да и во всякомъ случаѣ, я полагаю, что онъ скорѣе бы умеръ отъ нужды, но не написалъ бы своего "Расселаса" для Пчелинаго Улья! Нужда, я согласенъ, дѣло великое, продолжалъ юноша, задумчиво.-- Нужда бываетъ часто матерью великихъ дѣяній. Крайность -- опять дѣло другое: она имѣетъ свою особенную силу и часто передаетъ эту силу намъ; но нужда, при всей своей слабости, въ состояніи раздвинуть, разгромить стѣны нашей домашней темницы; она не станетъ довольствоваться тѣмъ подаяніемъ, которое приноситъ тюремщикъ въ замѣнъ нашихъ трудовъ.
-- Для человѣка, поклоняющагося Бахусу, не существуетъ такой тюрьмы. Позволь, я переведу гебѣ Шиллера диѳирамбъ: "Я вижу Бахуса; Купидонъ, Фебъ и всѣ небожители сбираются въ моемъ жилищѣ."
Импровизируя стихи безъ соблюденія риѳмъ, Борлей передалъ грубый, но одушевленный переводъ этого божественнаго лирика.
-- О, матеріалистъ! вскричалъ юноша, и свѣтлые глаза его отуманились.-- Шиллеръ взываетъ къ богамъ, умоляя ихъ взять его къ себѣ на небо, а ты низводишь этихъ боговъ въ питейную лавочку!
Борлей громко захохоталъ.
-- Начни пить, сказалъ онъ: -- и ты поймешь этотъ диѳирамбъ.