ГЛАВА LIV.
До ухода своего, докторъ Морганъ написалъ насколько строчекъ къ мистеру Приккету, лондонскому Книгопродавцу, и приказалъ Леонарду доставить эту записку по адресу.
-- Сегодня я самъ побываю у Приккета и приготовлю его къ вашему посѣщенію. Впрочемъ, я надѣюсь и увѣренъ, что вы пробудете у него всего нѣсколько дней.
Послѣ этого онъ перемѣнилъ разговоръ, чтобъ сообщить свои планы насчетъ Гэленъ.
Миссъ Старкъ жила въ Хэйгетѣ, была очень достойная женщина, строгая къ самой себѣ и чрезвычайно аккуратная -- качества, свойственныя вообще всѣмъ устарѣлымъ дѣвицамъ. Жизнь въ ея домѣ какъ нельзя болѣе соотвѣтствовала Гэленъ, тѣмъ болѣе, что Леонарду обѣщано было позволеніе видѣться съ своей подругой.
Леонардъ выслушалъ доктора, не сдѣлавъ никакихъ возраженій; впрочемъ, теперь, когда повседневныя мечты его были разсѣяны, онъ уже не имѣлъ права считать себя покровителемъ Гэленъ. Онъ могъ бы предложить ей раздѣлить его богатство, его славу,-- но нищету, труженичество -- никогда!
Для молодого авантюриста и простодушнаго ребенка наступилъ самый печальный вечеръ. Они сидѣли до поздней ночи, до тѣхъ поръ, пока не догорѣла вся свѣтильня сальной свѣчи: бесѣда ихъ не была многорѣчива, но въ теченіе ея рука Гэленъ лежала въ рукѣ Леонарда, и голова ея покоилась на его плечѣ. Я боюсь, что наступившая ночь не принесла для нихъ отраднаго сна.
И поутру, когда Леонардъ вышелъ изъ дому, Гэленъ стояла на крыльцѣ и долго, долго слѣдила за его удаленіемъ. Безъ всякаго сомнѣнія, въ томъ переулкѣ, гдѣ жили молодые люди, много было сердецъ, угнетенныхъ печалью, но ни одного столь унылаго, какъ сердце непорочнаго ребенка, особливо въ ту минуту, когда любимый образъ скрылся изъ виду. Гэленъ долго стояла на опустѣломъ крылечкѣ; она пристально смотрѣла въ даль, но тамъ все было пусто, безотрадно.
Мистеръ Приккетъ былъ однимъ изъ усерднѣйшихъ почитателей гомеопатіи и утверждалъ, къ величайшему негодованію всего медицинскаго сословія, наполнявшаго Голборнъ.что докторъ Морганъ излечилъ его отъ хроническаго ревматизма. Добрякъ докторъ, оставивъ Леонарда, посѣтилъ, согласно своему обѣщанію, мистера Приккета и просилъ у него, какъ милости, дать юношѣ необременительное занятіе, которое могло бы доставить ему небольшое содержаніе.
-- Это не будетъ надолго, сказалъ докторъ: -- его родственники люди почтенные и имѣютъ хорошее состояніе. Я напишу къ его дѣду и черезъ нѣсколько дней надѣюсь освободить васъ отъ этого бремени. Само собою разумѣется, если вы не желаете принять его на этихъ условіяхъ, я готовъ заплатить вамъ за всѣ издержки на его содержаніе.
Приготовленный такимъ образомъ, мистеръ Приккетъ принялъ Леонарда весьма радушно и, послѣ нѣсколькихъ вопросовъ, объявилъ ему, что онъ давно уже искалъ подобнаго человѣка для приведенія въ порядокъ своихъ каталоговъ, и за это занятіе предложилъ фунтъ стерлинговъ въ недѣлю.
Брошенный такъ неожиданно въ книжный міръ, обширнѣйшій въ сравненіи съ тѣмъ, къ которому деревенскій юноша имѣлъ когда либо доступъ, онъ почувствовалъ во всей силѣ неутомимую жажду къ познаніямъ, изъ которой возникла и самая поэзія. Коллекція мистера Приккета не была многочисленна, но зато она состояла не только изъ главнѣйшихъ произведеній англійской литературы, но изъ многихъ весьма любопытныхъ и рѣдкихъ ученыхъ книгъ. Леонардъ не спѣшилъ составленіемъ каталога: онъ просматривалъ содержаніе каждаго тома, проходившаго черезъ его руки. Книгопродавецъ, большой любитель старинныхъ книгъ, съ особеннымъ удовольствіемъ замѣчалъ сходство чувствъ своихъ съ наклонностями новаго помощника, чего не обнаруживалось ни въ одномъ изъ его прикащиковъ; онъ часто бесѣдовалъ съ нимъ о драгоцѣнныхъ изданіяхъ и рѣдкихъ экземплярахъ и посвящалъ Леонарда въ тайны опытнаго библіографа.
Ничто, по видимому, не могло быть мрачнѣе книжной лавки мистера Приккета. Снаружи ея находился прилавокъ, на которомъ разложены были дешевыя книги и разноцвѣтные томы, и около котораго всегда толпились группы любопытныхъ; внутри газовый фонарь горѣлъ ночь и день.
Для Леонарда время проходило чрезвычайно быстро. Онъ уже не думалъ болѣе о цвѣтущихъ лугахъ, забылъ свои неудачи и рѣже сталъ вспоминать о Гэленъ. Такова жажда познанія! Что можетъ сравниться съ силой твоей и съ преданностію, которую ты пробуждаешь къ себѣ въ душѣ молодою человѣка?
Мистеръ Приккетъ былъ старый холостякъ и часто приглашалъ Леонарда раздѣлить его скромную трапезу. Въ теченіе обѣда наблюденіе за лавкой поручалось прикащику. Мистеръ Криккетъ былъ пріятный и словоохотливый собесѣдникъ. Онъ отъ души полюбилъ Леонарда, и Леонардъ не замедлилъ разсказать ему свои предпріятія въ отношеніи лондонскихъ издателей; при чемъ мистеръ Криккетъ, въ избыткѣ удовольствія, потиралъ себѣ руки и смѣялся отъ чистаго сердца, какъ будто ему разсказывали какую нибудь забавную исторію.
-- Бросьте вы вашу поэзію, молодой человѣкъ, и посвятите себя занятіямъ въ книжной лавкѣ, сказалъ онъ, когда Леонардъ кончилъ свою исповѣдь: -- а чтобъ излечить васъ совершенно отъ сумасбродной мысли сдѣлаться сочинителемъ, я дамъ вамъ на время "Жизнь и творенія Чаттертона". Вы можете взять эту книгу съ собой на домъ и понемногу прочитывать на сонъ грядущій. Я увѣренъ, что завтра же вы явитесь ко мнѣ совсѣмъ другимъ человѣкомъ.
Уже поздно вечеромъ, когда лавку запирали на ночь, Леонардъ возвратился на квартиру. При входѣ въ свою комнату, онъ пораженъ былъ въ самое сердце безмолвіемъ и пустотой. Гэленъ уже не было!
На письменномъ столѣ стоялъ розовый кустъ и подлѣ него лоскутокъ бумаги, съ слѣдующими словами:
"Милый, неоцѣненный братъ Леонардъ! Богъ да благословитъ тебя! Я непремѣнно напишу тебѣ, когда намъ можно будетъ свидѣться. Побереги этотъ цвѣтокъ, милый мой братъ, и не забудь бѣдную
"Гэленъ."
Надъ словомъ не забудь находилось выпуклое пятно, которымъ уничтожалось это слово.
Леонардъ склонилъ лицо свое на обѣ руки и въ первый разъ въ жизни узналъ на самомъ дѣлѣ, что значитъ одиночество. Онъ не могъ долѣе оставаться въ свой комнатѣ. Онъ вышелъ изъ дому и безъ всякой цѣли бродилъ по улицамъ. То удалялся онъ въ спокойныя части города, то мѣшался съ толпами людей, какъ въ муравейникѣ снующихъ по многолюднѣйшимъ улицамъ. Сотни и тысячи проходили мимо, но одиночество какъ тяжелый камень давило его.
Наконецъ онъ воротился домой, зажегъ свѣчу и съ рѣшаемостью принялся читать "Чаттертона". Это было старинное изданіе и все сочиненіе заключалось въ одномъ толстомъ томѣ. Очевидно было, что книга принадлежала кому нибудь изъ современниковъ поэта и вдобавокъ жителю Бристоля, человѣку, который собралъ множество анекдотовъ касательно привычекъ Чаттертона, и который, по видимому, не только видалъ его, но и бесѣдовалъ съ нимъ. Книга переложена была листами писчей бумаги, покрытыми выписками и замѣтками, доказывавшими личное знакомство съ несчастнымъ пѣвцомъ. Сначала Леонардъ читалъ съ усиліемъ; но потомъ біографія поэта начала производить на юношу какія-то странныя и сильныя чары. Леонардъ находился подъ вліяніемъ мучительнаго ощущенія: унынія и ужаса. Чаттертонъ, однихъ лѣтъ съ Леонардомъ, умираетъ самымъ жалкимъ образомъ. Этотъ удивительный мальчикъ -- геній свыше всякаго сравненія, который когда либо развивался и исчезалъ въ осьмнадцатилѣтнемъ возрастѣ, геній, самъ себя образовавшій, самъ себя повергнувшій въ борьбу, самъ себя сокрушившій. Можно себѣ представить, какъ все это интересовало Леонарда!
Съ глубокимъ вниманіемъ Леонардъ прочиталъ періодъ блестящаго подражанія, которое такъ жестоко и такъ несправедливо истолковано было въ дурную сторону, принято за преступную поддѣлку, и которое если и не было совершенно невинно, зато имѣло весьма близкое сходство съ литературными произведеніями, во всѣхъ другихъ случаяхъ принимаемыми весьма снисходительно, а въ этомъ случаѣ обнаруживающими умственныя дарованія до такой степени удивительныя, такое терпѣніе, такую предусмотрительность, такой трудъ, бодрость духа и такія обширныя способности, которыя, при хорошемъ направленіи, часто дѣлаютъ людей великими не только въ литературѣ, но и въ общественномъ быту. Окончивъ періодъ подражанія и перейдя къ самимъ поэмамъ, молодой читатель преклонялся передъ ихъ красотой и величіемъ, буквально, притаивъ дыханіе. Какимъ образомъ этотъ странный бристольскій юноша укрощалъ и приводилъ въ порядокъ свои грубые и разнообразные матеріалы въ музыку, заключавшую въ себѣ всѣ тоны и ноты, отъ самыхъ низкихъ до самыхъ возвышенныхъ? Леонардъ снова обратился къ біографіи, снова прочитывалъ ее: онъ видѣлъ въ ней гордаго, отважнаго, убитаго духомъ молодого человѣка, одинокаго, подобно ему самому, внутри громадной столицы. Онъ слѣдилъ за каждымъ шагомъ въ его несчастной каррьерѣ: видѣлъ, какъ она съ избитыми и отяжелѣвшими крыльями погружалась въ грязь,-- потомъ обращался къ послѣднимъ его сочиненіямъ, написаннымъ изъ за куска насущнаго хлѣба, къ сатирамъ, неимѣющимъ моральнаго достоинства, къ поэмамъ, непроникнутымъ сердечною теплотою. Читая эти мѣста, Леопардъ трепеталъ: онъ испытывалъ какое-то болѣзненное чувство. Правда, даже и въ этихъ мѣстахъ его поэтическая душа открывала (что доступно, мнѣ кажется, для однихъ только поэтовъ) небесный огонь, который отъ времени до времени выбрасывалъ пламя изъ простого, грязнаго топлива. Леонардъ видѣлъ въ нихъ неотдѣланныя, торопливыя, горькія приношенія ужасной нуждѣ, видѣлъ руку гиганта-юноши, созидавшаго величественные стихи Роулея. Но -- увы!-- какая ощутительная разница усматривалась въ холодномъ подражаніи съ звучными стихами знаменитаго поэта! Все спокойствіе и радость какъ будто улетѣли изъ этихъ послѣднихъ произведеній юнаго поэта, доведеннаго неумолимой нуждой до поденщины. Ужасная катастрофа быстро приближалась.... Воображеніе Леонарда рисовало бѣдную комнату, съ запертыми дверями, отчаяніе, смерть, разорванныя рукописи вокругъ несчастнаго трупа. Картина ужасная! Призракъ титана-юноши, съ его гордымъ челомъ, его цинической улыбкой, его свѣтлыми взорами, тревожилъ въ теченіе всей ночи смущеннаго и одинокаго юношу-поэта.
Иногда случается, что примѣры, которые должны бы отвращать человѣка отъ нѣкоторыхъ исключительныхъ наклонностей, производятъ совершенно обратное дѣйствіе. Такъ точно и теперь: судьба Чаттертона заронила въ душу Леонарда темную мысль, которая безвыходно осталась тамъ, какъ блѣдный, зловѣщій призракъ, собирая вокругъ себя облака мрачнѣе и мрачнѣе. Въ характерѣ покойнаго поэта, его тяжкихъ испытаніяхъ, его судьбѣ было многое, что являлось Леонарду какъ смѣлая и колоссальная тѣнь его самого и его судьбы! Книгопродавецъ въ одномъ отношеніи сказалъ истину: Леонардъ явился къ нему на слѣдующій день совершенно другимъ человѣкомъ. Лишившись Гэленъ, Леонарду казалось, что онъ лишился въ ней ангела-хранителя.
"О, если бы она была при мнѣ!-- думалъ онъ.-- Если бы я могъ чувствовать прикосновеніе ея руки, если бы, взглянувъ на гибельное и мрачное разрушеніе этой жизни, такъ быстро возвысившейся надъ обыкновеннымъ уровнемъ, такъ самонадѣянно созидавшей столпъ, чтобъ спастись отъ потопа,-- ея кроткій взоръ говорилъ мнѣ о непорочномъ, смиренномъ, невозмутимомъ дѣтствѣ! Если бы я могъ быть необходимымъ для нея, быть ея единственнымъ попечителемъ, тогда бы я смѣло сказалъ себѣ: "ты не долженъ отчаяваться и помышлять о смерти! ты долженъ бороться со всѣми неудачами, чтобы жить для нея!" Но нѣтъ! нѣтъ! Только подумать объ этомъ огромномъ и ужасномъ городѣ, объ этомъ одиночествѣ на скучномъ чердакѣ, объ этихъ сверкающихъ взорахъ, которые представляются мнѣ на каждомъ шагу...."