ГЛАВА LXIX.
Въ то время, какъ Леонардъ боролся во мракѣ съ нищетой, пренебреженіемъ, голодомъ и страшнымъ искушеніемъ, лучезаренъ былъ занимающійся день новой жизни и гладка была дорога къ славѣ Рандаля Лесли. Дѣйствительно, ни одинъ молодой человѣкъ съ прекрасными способностями и съ обширнымъ честолюбіемъ не могъ бы вступить въ жизнь при болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ. Родственныя связи и покровительство популярнаго и энергическаго государственнаго сановника, извѣстность, поставившая его на ряду съ блестящими писателями политическихъ сочиненій, съ одного разу доставили Рандалю Лесли довольно высокое положеніе въ обществѣ; онъ былъ принятъ и обласканъ въ тѣхъ высокихъ кругахъ, для свободнаго пропуска въ которые званіе и богатство еще весьма недостаточны,-- въ кругахъ выше самой моды,-- въ кругахъ власти, гдѣ такъ легко пріобрѣтаются свѣдѣнія и въ разговорѣ заблаговременно изучается свѣтъ. Рандалю стоило только двинуться впередъ, и успѣхъ былъ вѣренъ. Между тѣмъ безпокойный духъ Рандаля находилъ особенное удовольствіе, даже восторгъ отъ интригъ и плановъ, имъ самимъ придуманныхъ. Въ этихъ интригахъ и планахъ онъ видѣлъ болѣе короткіе пути къ пріобрѣтенію богатства, если не къ достиженію славы. Его преобладающій порокъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и преобладающею слабостью. Въ немъ не было стремленія къ чему-нибудь особенному, но была алчность. Хотя и поставленный въ общественномъ быту на степень гораздо высшую противъ Франка Гэзельдена, онъ, несмотря на весьма обыкновенные, ограниченные виды своего школьнаго товарища, желалъ и съ жадностію искалъ тѣхъ же самыхъ предметовъ, которые ставили Франка Гэзельдена ниже его,-- искалъ его шумныхъ увеселеній, безпечныхъ удовольствій, даже безумной траты его молодости. Точно также Рандаль менѣе стремился къ соисканію славы Одлея Эджертона, а болѣе къ стяжанію его богатствъ, его возможности тратить огромныя суммы, его великолѣпнаго дома на Гросвеноръ-Сквэрѣ. Надобно приписать несчастію его происхожденія, что онъ такъ близко находился къ неотъемлемымъ правамъ этихъ двухъ фамилій: близко къ фамиліи Лесли, какъ будущій глаза тою упавшаго дома,-- близко къ фамиліи Гэзельденъ, особливо, какъ мы уже замѣтили, еслибъ сквайръ не имѣлъ сына: происхожденіе Рандаля отъ Гэзельденовъ предоставляло ему всѣ наслѣдственныя права на обширныя помѣстья сквайра. Большая часть молодыхъ людей, приведенныхъ въ короткія отношенія къ Одлею Эджертону, питали къ нему въ душѣ своей и обнаруживали искреннее уваженіе и преданность. Въ Эджертонѣ было что-то величественное, что-то особенное, которое повелѣваетъ молодыми людьми и очаровываетъ ихъ. Его твердость, его непоколебимая воля, его, можно сказать, царская щедрость, составляющая сильный контрастъ съ простотой его привычекъ и вкуса, которые были даже въ нѣкоторой степени суровы,-- его рѣдкая и, по видимому, невѣдомая ему самому способность очаровывать женщинъ, незнакомыхъ съ покорностію, и убѣждать мужчинъ, отвергающихъ всякіе совѣты,-- все это окружало практическаго человѣка таинственной силой, какими-то чарами, которыя обыкновенно приписываютъ идеалу. Впрочемъ, и то надобно сказать, Одлей Эджертонъ былъ идеалъ -- идеалъ всего практическаго, не какая нибудь простая, труженическая машина, но человѣкъ съ твердымъ умомъ, одушевляемый непоколебимой энергіей и стремящійся къ какимъ нибудь опредѣленнымъ на землѣ цѣлямъ. При какихъ бы то ни было формахъ правительства, Одлей Эджертонъ могъ быть самымъ сильнымъ гражданиномъ, потому что его честолюбіе всегда было рѣшительно и его взглядъ былъ вѣренъ и свѣтлъ. Впрочемъ, въ оффиціальной жизни въ Англіи есть что-то особенное, что принуждаетъ дѣйствительно честолюбиваго человѣка стремиться къ достиженію почестей, если только глаза этого человѣка не подернуты желчью и не имѣютъ косвеннаго взгляда, какъ у Рандаля Лесли. Въ Англіи совершенно необходимо быть джентльменомъ; а Эджертонъ въ строгомъ смыслѣ слова былъ джентльменъ. Онъ не имѣлъ особенной гордости во всѣхъ другихъ отношеніяхъ, едва замѣтна была въ немъ и раздражительность, но затроньте только его со стороны джентльмена, и вы узнаете, до какой степени онъ раздражителенъ и гордъ. Такъ какъ Рандаль видѣлъ его болѣе другихъ и наблюдалъ его нравъ зоркими глазами домашняго шпіона, то онъ не могъ не замѣтить, что этотъ твердый механическій человѣкъ подверженъ былъ припадкамъ меланхоліи, унынія, и хотя припадки эти не были продолжительны, но при всемъ томъ въ его обычной холодности замѣтно было, что въ душѣ его глубоко таилось подавленное, тягостное, мучительное чувство. Эта особенность интересовала бы, пробудила бы участіе признательнаго сердца, но Рандаль Лесли наблюдалъ и обнаруживавъ ее какъ ключъ къ какой нибудь тайнѣ, которая могла доставить ему существенныя выгоды. Рандаль Лесли ненавидѣлъ Эджертона, и ненавидѣлъ его болѣе потому, что, при всей своей книжной учености и при высокихъ понятіяхъ о своихъ талантахъ, онъ не могъ оказать рѣшительное неуваженіе своему патрону, потому что не успѣлъ еще обратить своего покровителя въ простую игрушку, въ ступеньку къ своему возвышенію, и думалъ, что проницательный взоръ Эджертона видѣлъ насквозь его лукавое сердце, хотя и оказывалъ, съ глубокимъ пренебреженіемъ, помощь своему protégé. Впрочемъ, послѣднее предположеніе не имѣло основанія: Эджертонъ не постигалъ испорченной и измѣннической натуры Лесли. Эджертонъ могъ имѣть другія причины держать его въ нѣкоторомъ отдаленіи; онъ слишкомъ мало заглядывалъ въ чувства Рандаля и не сомнѣвался въ чистосердечіи и преданности того, кто такъ много былъ обязанъ ему. Но что всего болѣе отравляло чувство Рандаля къ Эджертону: это -- осторожная и обдуманная откровенность, съ которой послѣдній не разъ повторялъ и съ каждымъ разомъ усиливалъ непріятное предувѣдомленіе, что Рандаль ничего не долженъ ожидать отъ духовнаго завѣщанія министра, ничего изъ тѣхъ богатствъ, которыя ослѣпляли жадные глаза бѣдняка-наслѣдника фамиліи Лесли. Кому же послѣ этого Эджертонъ намѣренъ былъ завѣщать все свое состояніе? кому, какъ не Франку Гэзельдену? А между тѣмъ Одлей такъ мало обращалъ вниманія на своего племянника, до такой степени казался равнодушнымъ къ нему, что это предположеніе, какъ бы оно ни было натурально, подвергалось сомнѣнію. Коварство Рандаля находилось въ какомъ-то смутномъ положеніи. Полагаясь менѣе и менѣе на возможность владѣть современемъ богатствами Эджертона, Рандаль Лесли болѣе и болѣе придумывалъ средства къ возможности устранить Франка отъ наслѣдства Гэзельденскаго помѣстья, если не всего, то по крайней мѣрѣ большей части. Человѣку, менѣе лукавому, пронырливому и безсовѣстному, чѣмъ Рандаль Лесли, подобный проэктъ показался бы самой несбыточной мечтой. Въ томъ, какимъ образомъ этотъ молодой человѣкъ старался обратить знаніе въ силу и подчинить достиженію своихъ видовъ всѣ слабости въ другихъ людяхъ, было что-то страшное. Онъ умѣлъ втеретъся въ полное довѣріе Франка. Чрезъ Франка онъ изучилъ всѣ особенности понятій и нрава сквайра, углублялся въ размышленіе надъ каждымъ словомъ въ письмахъ отца, которыя Франкъ постепенно привыкъ показывать своему вѣроломному другу. Рандаль сдѣлалъ открытіе, что сквайръ имѣлъ двѣ, очень обыкновенныя между помѣщиками, особенности въ характерѣ, которыя, при случаѣ, могли бы сильно повредить горячей родительской любви: первая -- сквайръ любилъ свое помѣстье, какъ предметъ душевный, какъ часть своего собственнаго бытія, и, въ своихъ наставленіяхъ Франку насчетъ его расточительности, онъ всегда говорилъ: "Что станется съ имѣньемъ, если оно попадетъ въ руки мота? Я не хочу, чтобы Гэзельденское помѣстье обратилось въ какой нибудь пустырь: пусть Франкъ бережется...." и проч. Во вторыхъ, сквайръ не только любилъ свои земли, но онъ ревновалъ ихъ -- той ревностью, которую даже самые нѣжные родители рѣдко обнаруживаютъ къ своимъ законнымъ наслѣдникамъ. Онъ не могъ терпѣть мысли, что Франкъ долженъ расчитывать на его кончину, и рѣдко заключалъ свое увѣщательное посланіе, не сдѣлавъ повторенія, что Гэзельденское имѣнье еще не раздѣлено, что онъ сдѣлаетъ этотъ раздѣлъ передъ кончиной, по собственному своему усмотрѣнію. Косвенная угроза подобнаго рода скорѣе оскорбляла и раздражала, но отнюдь не устрашала Франка, потому что молодой человѣкъ, отъ природы великодушный и пылкаго нрава, послѣ предостереженій касательно сохраненія своихъ собственныхъ интересовъ, еще болѣе увлекался неблагоразуміемъ, какъ будто желая показать, что подобнаго рода увѣщанія не имѣли на него никакого вліянія.-- Познакомившись такимъ образомъ вполнѣ съ характеромъ отца и сына, Рандаль начиналъ уже видѣть проблески свѣтлаго дня, озарявшаго его надежды на наслѣдство Гэзельденской вотчины. Между прочимъ ему казалось очевиднымъ, что, несмотря на дальнѣйшія послѣдствія, его собственные интересы, чрезъ отчужденіе сквайра отъ своего законнаго наслѣдника, рѣшительно ничего не теряли, а напротивъ того, выигрывали очень много. На этомъ основаніи, Рандаль, съ необыкновеннымъ знаніемъ своего дѣла, завлекалъ неопытнаго Франка въ крайности, которыя непремѣнно должны были раздражать сквайра; онъ дѣлалъ все это подъ благовиднымъ предлогомъ, сообщая мудрый совѣтъ и никогда не раздѣляя лично заблужденій, въ которыя вводилъ своего легкомысленнаго друга. Въ этомъ отношеніи онъ по большей части дѣйствовалъ черезъ другихъ, предоставляя Франку случай свести знакомствомъ людьми, весьма опасными для юности, или по излишнему остроумію, которое всегда смѣется надъ благоразуміемъ, или по поддѣльному великолѣпію, которое такъ прекрасно умѣетъ поддерживать себя насчетъ векселей, подписанныхъ друзьями съ "большими ожиданіями".
Членъ Парламента и его protégé сидѣли за завтракомъ. Первый читалъ газету, послѣдній просматривалъ свои письма. Надобно замѣтить, что Рандаль достигъ наконецъ до того, что получалъ множество писемъ,-- мало того: множество треугольныхъ или вложенныхъ въ фантастическіе конверты записокъ. Изъ груди Эджертона вырвалось невольное восклицаніе, и онъ положилъ газету. Рандаль отвелъ взоры отъ своей корреспонденціи. Министръ углубился въ одну изъ своихъ отвлеченныхъ думъ.
Замѣтивъ, послѣ продолжительнаго молчанія, что Эджертонъ не обращался болѣе къ газетѣ, Рандаль сказалъ;
-- Кстати, сэръ: я получилъ записку отъ Франка Гэзельдена. Онъ очень желаетъ видѣть меня; его отецъ пріѣхалъ въ Лондонъ весьма неожиданно.
-- Что его привлекло сюда? спросилъ Эджертонъ, все еще не отрываясь отъ своей думы.
-- Кажется, до него дошли слухи о расточительности Франка, и бѣдный Франкъ теперь боится и стыдится встрѣтиться съ отцомъ.
-- Да, расточительность въ молодомъ человѣкѣ величайшій порокъ,-- порокъ, который мало по малу разрушаетъ независимое состояніе, доводитъ до гибели или порабощаетъ будущность! Да, дѣйствительно, величайшій порокъ! И чего ищетъ юность, чего ищетъ она въ расточительности? Въ ней самой заключается все прекрасное потому собственно, что она юность! Чего же недостаетъ ей!
Сказавъ это, Эджертонъ всталъ, подошелъ къ письменному столу и въ свою очередь занялся своей корреспонденціей. Рандаль взялъ газету и тщетно старался догадаться, что именно вынудило восклицаніе Эджертона и надъ чѣмъ Эджертонъ задумался вслѣдъ за восклицаніемъ.
Вдругъ Эджертонъ быстро повернулся на стулѣ.
-- Если вы кончили просматривать газету, сказалъ онъ: -- то, пожалуста, положите ее сюда.
Рандаль немедленно повиновался. Въ эту минуту въ уличную дверь раздался стукъ, и вслѣдъ за тѣмъ въ кабинетъ Эджертона вошелъ лордъ л'Эстренджъ, болѣе быстрыми шагами и съ болѣе веселымъ противъ обыкновеннаго и одушевленнымъ выраженіемъ въ лицѣ.
Рука Одлея какъ будто механически опустилась на газету, и опустилась на столбцы, которыми извѣщали публику о числѣ родившихся, умершихъ и вступившихъ въ бракъ. Рандаль стоялъ подлѣ и, само собою разумѣется, замѣтилъ это движеніе; потомъ, поклонившись л'Эстренджу, онъ вышелъ изъ комнаты.
-- Одлей, сказалъ л^Эстренджъ: -- съ тѣхъ поръ, какъ мы разстались, со мной было приключеніе, которое открыло мнѣ прошедшее и, можетъ статься, будетъ имѣть вліяніе на будущее.
-- Какимъ это образомъ?
-- Во первыхъ, я встрѣтился съ родственникомъ.... Эвенелей.
-- Въ самомъ дѣлѣ! Съ кѣмъ же это? вѣрно, съ Ричардомъ?
-- Ричардъ Ричардъ.... кто онъ такой? я не помню. Ахъ да! теперь припоминаю: это своенравный юноша, который уѣхалъ въ Америку; но вѣдь я зналъ его, когда я былъ ребёнкомъ.
-- Этотъ Ричардъ Эвенель теперь богатый негоціантъ, и, не далѣе, какъ сегодня, въ газетахъ объявлено о его женитьбѣ. Представь себѣ, женился на какой-то мистриссъ М'Катьчлей, изъ благородной фамиліи! Послѣ этого, кто долженъ въ нашемъ отечествѣ гордиться своимъ происхожденіемъ?
-- Я въ первый разъ слышу отъ тебя подобныя слова, отвѣчалъ Гарлей, тономъ печальнаго упрека.
-- Да, я говорю это исключительно насчетъ мистриссъ М'Катьчлей, но слова мои отнюдь не должны касаться наслѣдника фамиліи л'Эстренджей. Впрочемъ, оставимъ говорить объ этихъ.... Эвенеляхъ.
-- Напротивъ того, будемъ говорить о нихъ какъ можно больше. Я повторяю тебѣ, что встрѣтился съ ихъ родственникомъ.... съ племянникомъ....
-- Ричарда Эвенеля? прервалъ Эджертонъ и потомъ прибавилъ протяжнымъ утвердительнымъ, недопускающимъ возраженій тономъ, которымъ онъ привыкъ говорить въ Парламентѣ: -- Ричарда Эвенеля, этого торгаша! Я видѣлъ его однажды: надмѣнный и несносный человѣкъ!
-- Въ его племянникѣ нѣтъ этихъ пороковъ. Онъ обѣщаетъ многое, очень многое. Сколько скромности въ немъ и въ то же время сколько благородной гордости! А какое лицо, какое выраженіе этого лица! О, Эджертонъ! у него какъ двѣ капли воды ея глаза!
Эджертонъ не отвѣчалъ. Гарлей снова началъ.
-- Я хотѣлъ было поручить его твоему покровительству. Я зналъ заранѣе, что ты бы сдѣлалъ для него много хорошаго.
-- И я сдѣлаю. Привези его ко мнѣ, вскричалъ Эджертонъ, съ жаромъ.-- Я готовъ сдѣлать все, чтобъ доказать мое... уваженіе къ твоимъ желаніямъ.
Гарлей съ чувствомъ сжалъ руку своего друга.
-- Благодарю тебя отъ души. Теперь говоритъ со мной Одлей, котораго я зналъ въ ребяческіе годы. Впрочемъ, молодой человѣкъ рѣшилъ совсѣмъ иначе, и я нисколько не виню его въ этомъ. Мало того: я радуюсь, что онъ избралъ карьеру, въ которой если онъ и встрѣтитъ затрудненія, зато можетъ избавиться зависимости.
-- И эта карьера....
-- Литература.
-- Литература! воскликнулъ членъ Парламента.-- Нищенство! Нѣтъ, нѣтъ, Гарлей: это отзывается твоей нелѣпой романтичностью.
-- Надѣюсь, что ты ошибаешься, Эджертонъ. Я не вижу тутъ нищенства, и это вовсе не моя романтичность, а мальчика. Предоставь это ему и мнѣ. Отнынѣ я принимаю въ немъ самое живое участіе и беру его подъ свое особенное покровительство. Онъ родственникъ ей, и, я уже сказалъ тебѣ, у него ея глаза.
-- Но вѣдь ты ѣдешь за границу. По крайней мѣрѣ скажи мнѣ, гдѣ онъ находится: я буду наблюдать за нимъ....
-- И разстроивать его наклонности, внушать ему, подъ видомъ благороднаго честолюбія, ложное понятіе о независимости. Нѣтъ, ты ничего не узнаешь и не услышишь о немъ до тѣхъ поръ, пока онъ самъ не отзовется; а этотъ день, надѣюсь, наступитъ очень скоро.
-- Быть можетъ, ты правъ, сказалъ Одлей, послѣ непродолжительнаго молчанія.-- Я совершенно согласенъ съ тобой, что независимое состояніе есть величайшее блаженство. Мое честолюбіе не сдѣлало меня ни на волосъ ни лучше, ни счастливѣе.
-- А ты еще, бѣдный мой Одлей, просилъ меня, чтобъ я сдѣлался честолюбивымъ.
-- Я желаю одного только -- чтобъ ты былъ счастливъ, сказалъ Одлей, съ непритворнымъ чувствомъ.
-- И я постараюсь быть счастливымъ, съ помощію болѣе невиннаго средства, чѣмъ какое ты предлагаешь мнѣ. Я сказалъ, что приключеніе мое можетъ имѣть вліяніе на мою будущность: оно познакомило меня не только съ молодымъ человѣкомъ, о которомъ я говорилъ, но и съ самымъ нѣжнымъ, плѣнительнымъ, признательнымъ ребенкомъ -- съ дѣвочкой.
-- Что же, этотъ ребенокъ тоже родня Эвенелямъ?
-- Нѣтъ, въ ея жилахъ течетъ благородная кровь: она дочь воина,-- дочь того капитана Дигби, для котораго я просилъ твоего покровительства. Онъ умеръ и, умирая, произносилъ мое имя. Безъ всякаго сомнѣнія, онъ назначалъ меня опекуномъ своей сироты. И я буду этимъ опекуномъ, буду ея покровителемъ. Наконецъ-то я имѣю цѣль для моего существованія.
-- Но неужли ты серьёзно намѣренъ взять этого ребенка съ собой за границу?
-- Да, серьёзно.
-- И держать ее у себя въ домѣ?
-- Да, въ теченіе какого нибудь года или около этого времени, пока она все еще будетъ ребенкомъ. Послѣ того, съ ея вступленіемъ въ юность, я помѣщу ее куда нибудь въ другое мѣсто....
-- Такъ ты, пожалуй, полюбишь ее всей душой. Но вѣрно ли то, что и она полюбитъ тебя? Смотри, чтобы чувства благодарности не принять за любовь? Это предпріятіе опасно и подвигъ слишкомъ отважный.
-- Таковъ былъ и Вильямъ норманецъ, а все же онъ сдѣлался Вильямомъ-Завоевателемъ. Ты принуждаешь меня забыть прошедшее, забыть горькую утрату и быть счастливымъ, а между тѣмъ лишаешь меня всякой возможности двинуться впередъ по тропѣ, которую указываешь своими восклицаніями: "смотри, не споткнись!" Ты напоминаешь мнѣ басню Слокенбергія о ретивомъ ослѣ. Повѣрь, что при этомъ ходѣ дорогу къ "счастію" будетъ покрывать нескончаемая ночь.-- Послушай, продолжалъ Гарлей, предаваясь вполнѣ своему причудливому нраву: -- одинъ изъ сыновъ Израиля, вырубая лѣсъ подлѣ рѣки Іордана, уронилъ топоръ на дно рѣки, а топорище осталось у него въ рукахъ. Онъ началъ молиться о возвращеніи ему топора (замѣть, желаніе его было весьма ограниченное!), и, въ твердомъ упованіи, бросилъ топорище вслѣдъ за топоромъ. Вдругъ передъ нимъ совершаются два великія чуда. Топоръ выскакиваетъ со дна и прицѣпляется къ своему старому знакомому -- къ топорищу. Ну что если бы онъ пожелалъ быть взятымъ на небо, подобно Иліи, сдѣлаться богатымъ какъ Іовъ, сильнымъ какъ Самсонъ и прекраснымъ какъ Авессаломъ -- какъ ты думаешь, исполнилось ли бы его желаніе? Признаюсь, мой другъ, я слишкомъ сомнѣваюсь въ этомъ.
-- Я рѣшительно не понимаю, что хочешь ты сказать. Ты говоришь такъ странно.
-- Что же мнѣ дѣлать! вини въ этомъ Рабелэ. Я изъ него заимствовалъ эту цитату. Ты самъ можешь прочитать ее въ его вступленіи къ нѣсколькимъ главамъ "Объ умѣреніи нашихъ желаній" и, кстати, "объ умѣреніи желаній касательно топора". Я хочу доказать тебѣ, что прошу у неба весьма немногаго. Я бросаю топорище вслѣдъ за топоромъ, который утонулъ въ безмолвной рѣкѣ. Мнѣ нужна другая половина оружія, которая скрывается въ глубинѣ на какую нибудь сажень, и, за недостаткомъ этой половины, густые лѣса окружаютъ меня подлѣ священной рѣки, и сквозь чащу ихъ до меня не доходитъ мерцаніе звѣздъ.
-- Говоря другимъ языкомъ, сказалъ Одлей Эджертонъ: -- ты хочешь!..
И Одлей остановился въ сильномъ замѣшательствѣ.
-- Я хочу возвратить себѣ цѣль моего существованія, мою волю, мой прежній характеръ, натуру, которою Богъ одѣлилъ меня. Я хочу такой любви, которая замѣнила бы во мнѣ утрату моихъ болѣе нѣжныхъ чувствъ. Ради Бога, не возражай! я бросаю топорище вслѣдъ за топоромъ.