ГЛАВА LXV.
Миссъ Старкъ была изъ числа женщинъ, которыя проводятъ свою жизнь въ постоянной и самой ужасной борьбѣ въ общественномъ быту -- въ войнѣ съ своей прислугой. Она смотрѣла на членовъ этого разряда общества, какъ на самыхъ бдительныхъ и непримиримыхъ враговъ несчастныхъ домовладѣльцевъ, осужденныхъ нанимать ихъ. Она полагала, что эти люди ѣли и пили сколько принимала ихъ натура собственно затѣмъ, чтобъ раззорить своихъ благотворителей, что они жили другъ съ другомъ и со всѣми мелочными лавочниками въ одномъ постоянномъ заговорѣ, цѣлію котораго было обманывать и обкрадывать. Миссъ Старкъ была въ нѣкоторомъ отношеніи весьма жалкая женщина. У нея не оказывалось ни родственницъ, ни подругъ, которыя могли бы участвовать въ ея одинокой распрѣ съ домашними врагами. Незначительный доходъ ея, прекращавшійся вмѣстѣ съ концомъ ея жизни, не обязывалъ различныхъ племянниковъ и племянницъ, кузеновъ и кузинъ питать къ ней чувство родственной любви, а потому, чувствуя недостатокъ въ существѣ съ доброй, благородной душой среди людей, внушавшихъ къ себѣ недовѣріе и ненависть, она старалась отъискать такое существо между наемными компаньонками. Но компаньонки недолго уживались съ миссъ Старкъ. Это случалось потому, что или миссъ Старкъ не нравилась имъ, или онѣ сами не приходились по душѣ миссъ Старкъ. Вслѣдствіе этого бѣдная женщина рѣшилась воспитать маленькую дѣвочку, которой бы сердце было еще свѣжо и непорочно, и отъ которой можно бы ожидать впослѣдствіи искренней благодарности. Она во всѣхъ отношеніяхъ оставалась, довольною маленькою Гэленъ и въ душѣ положила держать этого ребенка въ своемъ домѣ столько времени, сколько сама она продержится на землѣ, то есть еще, быть можетъ, лѣтъ тридцать, если не болѣе,-- и потомъ, заградивъ ей совершенно дорогу къ супружеской жизни и заглушивъ въ ней всѣ нѣжныя чувства, ничего не оставить ей кромѣ одного только сожалѣнія о потерѣ такой великодушной благодѣтельницы. Согласно съ этимъ понятіемъ и съ цѣлію какъ можно болѣе расположить къ себѣ ребенка, миссъ Старкъ смягчила свой холодный, суровый характеръ, такъ натурально согласовавшійся съ ея образомъ жизни и понятій, и была добра къ Гэленъ по своему. Она не била ее, не щипала и не заставляла оставаться голодною. По условію, сдѣланному съ докторомъ Морганомъ, миссъ Старкъ позволяла Гэленъ видѣться съ Леонардомъч и для перваго свиданія пожертвовала десять пенсовъ на лакомство, кромѣ опредѣленнаго количества фруктовъ изъ своего собственнаго сада -- щедрость, которую она не считала за нужное возобновлять при слѣдующихъ свиданіяхъ. Въ замѣнъ этого, она воображала, что купила полное право располагать Гэленъ въ физическомъ и моральномъ отношеніяхъ, и, само собою разумѣется, ничто не могло превзойти ея негодованія, когда, въ одно прекрасное утро, вставъ съ постели, она узнала, что маленькая питомица ея убѣжала. Миссъ Старкъ тотчасъ догадалась, что Гэленъ убѣжала къ Леонарду. Но какъ ей ни разу не приходило въ голову спросить Леонарда о мѣстѣ его жительства, то она рѣшительно не знала, что ей дѣлать, и цѣлые сутки провела въ безполезномъ уныніи. Наконецъ неожиданная потеря любимой дѣвочки до такой степени становилась ощутительной, что въ душѣ миссъ Старкъ пробудилась вся энергія, которая привела ее къ заключенію, что, руководимая самымъ искреннимъ чувствомъ благотворительности, она имѣетъ право требовать это бѣдное созданіе отъ людей, къ которымъ Гэленъ такъ безразсудно бросилась.
Вслѣдствіе этого, она помѣстила въ газетѣ Times объявленіе, или, вѣрнѣе сказать, вольное подражаніе объявленію, посредствомъ котораго, въ былые годы, она отъискивала свою либимую болонку.
"Двѣ гинеи награды!
"Пропала, изъ Плющеваго Коттэджа, въ Хайгетѣ, маленькая дѣвочка; кличка ей Гэленъ; примѣты: голубые глаза и каштановые волосы; въ бѣломъ кисейномъ платьѣ и соломенной шляпкѣ съ голубыми лентами. Кто доставитъ дѣвочку въ Плющевый Коттэджъ, тотъ получитъ вышепомянутое награжденіе.
"NB. Къ означенной наградѣ прибавленій никакихъ не будетъ!"
Надобно же случиться, что мистриссъ Смедлей помѣстила въ той же газетѣ свое собственное объявленіе касательно своей племянницы, которая только что пріѣхала изъ провинціи и желала пристроиться къ мѣсту. Такимъ образомъ, вопреки своему обыкновенію, мистриссъ Смедлей послала за газетой и подлѣ своего объявленія увидѣла объявленіе миссъ Старкъ.
Невозможно было ошибиться въ томъ, что описаніе примѣтъ относилось именно къ той Гэленъ, которая жила въ домѣ мистриссъ Смедлей; а такъ какъ это объявленіе встрѣтилось со взорами домовладѣтелыищы въ тотъ самый день, когда Борлей своимъ посѣщеніемъ надѣлалъ въ домѣ столько шуму и скандала и когда мистриссъ Смедлей рѣшилась отказать въ квартирѣ постояльцу, принимавшему подобныхъ гостей, то нисколько не покажется удивительнымъ, если добродушная женщина приходила въ восторгъ отъ одной мысли, что можетъ представить Гэленъ въ прежній, безопасный домъ. Во время этихъ размышленій Гэленъ сама вошла въ кухню, гдѣ сидѣла мистриссъ Смедлей; добрая хозяйка дома имѣла столько неблагоразумія, что показала маленькой дѣвочкѣ объявленіе миссъ Старкъ, и, какъ она сама выражалась, "серьёзно" переговорила съ ней объ этомъ предметѣ.
Напрасно Гэленъ, съ горячими слезами, умоляла не предпринимать никакихъ мѣръ по поводу объявленія миссъ Старкъ; мистриссъ Смедлей считала непремѣннымъ долгомъ представить пропавшую дѣвочку. Слезы Гэленъ непроизвели на нее никакого впечатлѣнія: она надѣла шляпку и ушла. Гэленъ, догадываясь, что мистриссъ Смедлей отправилась обрадовать миссъ Старкъ, немедленно рѣшилась на новый побѣгъ. Леопарда въ это время не было дома: онъ ушелъ съ своими сочиненіями въ контору "Пчелинаго Улья"; но Гэленъ начала укладывать все свое имущество, и когда кончила это занятіе, Леонардъ возвратился. Она сообщила ему непріятную новость, объявила, что будетъ самое несчастное созданіе, если принудятъ ее воротиться къ миссъ Старкъ, и такъ патетически умоляла спасти ее отъ предстоявшей горести, что Леонардъ, нисколько не медля, согласился на ея предложеніе къ побѣгу. Къ счастію, квартирный разсчетъ простирался на весьма незначительную сумму, и эта сумма была оставлена служанкѣ,-- такъ что, пользуясь отсутствіемъ мистриссъ Смедлей, они вышли изъ дому безъ малѣйшаго шума и суматохи. Леонардъ перенесъ свои пожитки въ ближайшую контору дилижансовъ и вмѣстѣ съ Гэленъ, отправился искать новую квартиру. Благоразуміе требовало поселиться въ другомъ и болѣе отдаленномъ отъ прежняго кварталѣ; Леонардъ такъ и поступилъ: онъ нашелъ небольшую квартирку въ самой отдаленной части города, называемой Ламбетъ.
Около этого времени въ журналѣ "Пчелиный Улей" начали появляться политическія статьи возмутительнаго свойства,-- статьи, имѣющія близкое сходство съ трактатами, помѣщавшимися въ мѣшкѣ странствующаго мѣдника. Леонардъ не обращалъ на нихъ особеннаго вниманія, но онѣ произвели гораздо сильнѣйшіе впечатлѣніе на публику, читавшую "Пчелиный Улей", нежели статьи Леонарда, которыя обнаруживали рѣдкія дарованія писателя, хотя и помѣщались въ концѣ журнала. Требованіе на журналъ до такой степени увеличилось, особливо въ мануфактурныхъ городахъ, что обратило на себя вниманіе полиціи, которая принуждена была остановить дальнѣйшее изданіе журнала и отобрать всѣ заготовленные для него матеріалы. Самому издателю угрожало уголовное слѣдствіе и неизбѣжное заточеніе въ тюрьму: перспектива эта ему слишкомъ не понравилась, и онъ скрылся. Однажды вечеромъ, Леонардъ, незнавшіи объ этомъ событіи, подошелъ къ дверямъ конторы и нашелъ ее за печатью. Взволнованная чернь собралась подъ окнами, и изъ средины ея, громче всѣхъ другихъ, раздавался голосъ, знакомый слуху Леонарда. Леонардъ взглянулъ въ ту сторону и, къ крайнему удивленію своему, узналъ въ ораторѣ мистера Спротта, странствующаго мѣдника.
Спустя немного, явился отрядъ полиціи, чтобъ разсѣять толпу, и мистеръ Спроттъ разсудилъ за лучшее немедленно скрыться. Только теперь Леонардъ узналъ о случившемся и снова увидѣлъ себя безъ занятій и, слѣдовательно, безъ всякихъ средствъ къ существованію.
Медленно возвращался онъ домой.
-- О знаніе! говорилъ онъ про себя: -- теперь я согласенъ съ мнѣніемъ Борлея -- ты безсильно!
Углубленный въ грустныя размышленія, онъ взглянулъ наверхъ и неожиданно увидѣлъ объявленіе, написанное крупными буквами и прибитое къ глухой стѣнѣ:
"На отъѣздъ въ Индію, требуется нѣсколько молодыхъ людей."
Едва только Леонардъ успѣлъ пробѣжать эти слова, какъ передъ нимъ уже стоялъ вербовщикъ.
-- А что, молодой человѣкъ? вѣдь изъ васъ бы вышелъ славный солдатъ! У васъ такое крѣпкое тѣлосложеніе.
Леонардъ прошелъ мимо его, не сказавъ ни слова.
Онъ вошелъ въ свою квартиру, не сдѣлавъ ни малѣйшаго шума, и съ нѣжнымъ и глубокимъ состраданіемъ взглянулъ на Гэленъ, которая сидѣла за работой, напрягая свое зрѣніе, подлѣ открытаго окна. Она не слыхала, какъ вошелъ Леонардъ, и вовсе не подозрѣвала близкаго его присутствія. Терпѣливо и молча продолжала она свою работу; маленькіе пальчики ея быстро шевелились. Леонардъ въ первый разъ взглянулъ на нее съ особеннымъ вниманіемъ и только теперь замѣтилъ, что щоки ея впали, румянецъ уступилъ мѣсто блѣдности, и руки сдѣлались тонки! Сердце его сжалось. Онъ тихо подошелъ къ Гэленъ и положилъ руку къ ней на плечо.
-- Надѣнь платокъ, Гэленъ, и шляпку и пойдемъ прогуляться: мнѣ нужно сказать тебѣ многое.
Черезъ нѣсколько секундъ Гэленъ была готова, и они отправились на любимое мѣсто своей прогулки -- на Вестминстерскій мостъ.
-- Гэленъ, мы должны разстаться, сказалъ Леонардъ, остановись въ одной изъ нишей балюстрадъ.
-- Разстаться? Зачѣмъ, Леонардъ?
-- Выслушай меня, Гэленъ. Всѣ работы мои, зависѣвшія отъ умственныхъ дарованій, прекратились. Ничего не остается больше, какъ только пустить въ дѣло физическія силы. Мнѣ нельзя воротиться въ деревню и сказать: мои надежды были черезчуръ высокомѣрны, мои дарованія была одна лишь обольстительная мечта! Я не могу воротиться домой. Не могу также остаться и въ этомъ городѣ въ качествѣ какого нибудь поденщика или носильщика. Я могъ бы еще пріучить себя къ подобной работѣ, я могъ бы не краснѣя заняться ею, но, къ несчастію, умственное мое образованіе поставило меня выше моего происхожденія. Послѣ этого что мнѣ остается дѣлать? Я и самъ еще не знаю.... одно изъ двухъ, я думаю, итти въ солдаты или, въ качествѣ эмигранта, уѣхать въ отдаленныя колоніи. Каковъ бы ни былъ мой выборъ, съ этой поры я долженъ жить одинъ: у меня нѣтъ больше дома. Но для тебя, Гэленъ, есть пріютъ, очень скромный, это правда, но зато безопасный: это -- домъ моей матери. Она полюбитъ тебя какъ родную, и.... и....
Гэленъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, прильнула къ нему. Слезы струились изъ ея глазъ.
-- Все, все, что только хочешь ты сдѣлать, дѣлай, но не покидай меня. Я сама могу работать, я сама могу доставать деньги, Леонардъ. Я и теперь достаю ихъ.... ты не знаешь, сколько,-- но этихъ денегъ будетъ для насъ обоихъ, пока не наступитъ для тебя лучшая пора. Ради Бога, Леонардъ, останемся вмѣстѣ.
-- Я, мужчина, рожденный для того, чтобы трудиться,-- чтобы я сталъ жить трудами ребенка! нѣтъ, Гэленъ! не думай обо мнѣ такъ дурно, не унижай меня до такой степени.
Гэленъ, взглянувъ на гнѣвное лицо его, отступила, съ покорностію склонила голову на грудь и тихо произнесла: "простите! "
-- О, еслибъ мы могли отъискать теперь друга бѣднаго моего отца! сказала Гэленъ, послѣ непродолжительнаго молчанія.-- До сихъ поръ мнѣ и въ голову не приходило вспомнить его.
-- Да, весьма вѣроятно, онъ принялъ бы тебя подъ свое покровительство.
-- Меня! повторила Гэленъ, тономъ сильнаго упрека, и отвернулась, чтобъ скрыть свои слезы.
-- Увѣрена ли ты, Гэленъ, что узнаешь его, еслибъ мы случайно встрѣтились съ нимъ?
-- Безъ всякаго сомнѣнія. Онъ такъ не похожъ на джентльменовъ, которыхъ мы видимъ въ этомъ ужасномъ городѣ. Его глаза -- вонъ какъ тѣ звѣзды, такіе же чистые и свѣтлые; но свѣтъ ихъ выходитъ, по видимому, изъ глубины, какъ свѣтъ въ твоихъ глазахъ, когда мысли твои витаютъ далеко отъ всѣхъ окружающихъ тебя предметовъ. Кромѣ того, я узнала бы его по его собакѣ, которую зоветъ онъ Нерономъ.... Видишь ли, я не забыла даже и этого.
-- Но вѣдь онъ не всегда же ходитъ съ собакой?
-- Прекрасно! А свѣтлые-то глаза его! Вотъ хоть бы теперь, ты смотришь на небо, и я въ твоихъ глазахъ узнаю его глаза.
Леонардъ не отвѣчалъ. Дѣйствительно, его мысли не были прикованы въ эту минуту къ землѣ: онѣ старались проникнуть въ безпредѣльно-далекое и полное таинственности небо.
Оба они долго оставались безмолвны; толпы народа проходили мимо ихъ незамеченныя. Ночь опустилась надъ рѣкой; отраженіе фонарей на ея поверхности было виднѣе отраженія звѣздъ. Колеблющійся свѣтъ ихъ обнаруживалъ мрачную быстроту. Небольшой корабль, стоявшій къ востоку, съ обнаженными, какъ призраки торчавшими мачтами, казался мертвымъ, среди окружающаго его безмолвія.
Леонардъ взглянулъ внизъ, и мысль объ ужасной смерти Чаттертона мелькнула въ его головѣ. Блѣдное лицо съ презрительной улыбкой и пылающими взорами выглядывало, по видимому, изъ мрачной бездны и привѣтливо произносило: "Перестань бороться съ сильными приливами и отливами на поверхности. Здѣсь, въ глубинѣ, все тихо и спокойно!"
Леонардъ съ ужасомъ оторвался отъ этого страшнаго призрака и поспѣшно заговорилъ съ Гэленъ, стараясь утѣшить ее описаніемъ скромнаго деревенскаго пріюта, который предлагалъ ей.
Онъ говорилъ о легкихъ, немногихъ заботахъ, которыя Гэленъ стала бы дѣлить съ его матерью, распространялся съ краснорѣчіемъ, которое, при окружавшемъ контрастѣ, дѣлалось искреннѣе и сильнѣе, о счастливой деревенской жизни, о тѣнистыхъ рощахъ, о волнистыхъ нивахъ, о величественномъ церковномъ шпицѣ, высившемся надъ тихимъ, спокойнымъ ландшафтомъ. Съ нѣкоторою лестью онъ рисовалъ въ воображеніи Гэленъ цвѣтущія террасы итальянскаго изгнанника, игривый фонтанъ, который, по его словамъ, бросалъ свои брызги къ отдаленнымъ звѣздамъ, разсѣкая тихій свѣтлый воздухъ, непропитанный городскимъ дымомъ и незараженный грѣховнымъ дыханіемъ порочныхъ людей. Онъ обѣщалъ ей любовь и защиту людей, которыхъ сердца какъ нельзя болѣе согласовались съ окружающей ихъ сценой: простой, но нѣжно любящей матери, кроткаго пастора,-- умнаго и великодушнаго пастора, Віоланты, съ черными глазами, полными мистическихъ мечтаній, вызываемыхъ уединеніемъ изъ дѣтскаго возраста,-- Віоланты, которая непремѣнно сдѣлалась бы ея подругой.
-- Леонардъ! вскричала Гэленъ.-- Если деревенская жизнь сулитъ столько счастія, то возвратимся туда вмѣстѣ,-- умоляю тебя, Леонардъ, пойдемъ туда вмѣстѣ.
-- Увы! съ печальной улыбкой произнесъ юноша.-- Если молотъ, ударивъ по раскаленному желѣзу, выбьетъ искру изъ него, то эта искра должна летѣть кверху; она тогда упадетъ на землю, когда огонь совершенно потухнетъ въ ней. Гэленъ, я хочу летѣть кверху: не удерживай во мнѣ этого полета.
На другой день Гэленъ занемогла,-- до такой степени занемогла, что, вскорѣ послѣ, того, какъ встала съ постели, она принуждена была снова лечь въ нее. Она дрожала всѣмъ тѣломъ; глаза ея потускли, руки горѣли огнемъ. Горячка быстро развивалась въ ней. Быть можетъ, она сильно простудилась на мосту, а можетъ быть, душевное волненіе было черезчуръ сильно для ея организаціи. Испуганный Леопардъ пригласилъ ближайшаго медика. Осматривая Гэленъ, медикъ казался весьма серьёзнымъ и объявилъ наконецъ, что больная находится въ опасномъ положеніи. И дѣйствительно, опасность сама вскорѣ обнаружилась: въ Гэленъ открылся бредъ. Въ теченіе нѣсколькихъ дней она находилась между жизнью и смертью. Леонардъ только тогда узналъ, что всѣ скорби на землѣ ничтожны въ сравненіи съ боязнію лишиться друга, котораго мы любимъ всей душой. Лавры, которые мы ставимъ такъ высоко, теряютъ всю свою прелесть и цѣну подлѣ увядающей розы.
Но, благодаря, скорѣе, можетъ быть, вниманію Леонарда и его попеченію, чѣмъ искусству врача, бредъ наконецъ прекратился. Гэленъ пришла въ чувства; главная опасность миновала. Но Гэленъ была все еще очень слаба, изнурена до крайности; совершенное выздоровленіе было пока сомнительно или, по всей вѣроятности, должно совершаться чрезвычайно медленно.
Узнавъ, какъ долго она лежала въ постели, Гэленъ съ безпокойствомъ взглянула въ лицо Леонарда, въ то время, какъ онъ наклонился надъ ней, и слабымъ, едва слышнымъ голосомъ произнесла:
-- Пожалуста, Леонардъ, подай мою работу: теперь я чувствую себя сильнѣе; притомъ же работа будетъ развлекать меня.
Леонардъ залился слезами. Увы! онъ самъ находился безъ работы. Общій капиталъ ихъ уничтожился. Медикъ не имѣлъ ни малѣйшаго сходства съ добрымъ докторомъ Морганомъ; за лекарство и квартиру требовались деньги. Передъ этимъ за два дня Леонардъ заложилъ часы Риккабокка,-- и, когда вышелъ послѣдній шиллингъ изъ вырученныхъ такимъ образомъ денегъ, что оставалось ему дѣлать, что можно было предпринять, чтобъ поддержать несчастную Гэленъ? Несмотря на то, Леонардъ умѣлъ, однакожь, побѣдить свои слезы и увѣрить Гэленъ, что имѣетъ занятія,-- увѣрить такъ положительно, что успокоенная Гэленъ заснула сладкимъ, укрѣпляющимъ сномъ. Леонардъ долго прислушивался къ ея дыханію, поцаловалъ ея въ голову и вышелъ. Онъ удалился въ свою маленькую комнату и, закрывъ лицо обѣими руками, старался собрать всѣ свои мысли.
Наконецъ-то онъ долженъ былъ сдѣлаться нищимъ! Ему должно наконецъ писать къ мистеру Дэлю и просить у него денегъ,-- къ мистеру Дэлю, знавшему тайну его происхожденія! О, нѣтъ! онъ скорѣе согласится просить милостыню у незнакомца -- просить у мистера Дэля, въ глазахъ Леонарда, было то же самое, что прибавлять къ памяти своей матери новое безчестіе. Еслибъ онъ былъ одинъ, еслибъ ему одному только переносить всѣ нужды, испытать всѣ мученія голода, онъ мало по малу сошелъ бы въ могилу, вырытую голодомъ, прежде, чѣмъ рѣшился бы унизить свою гордость. Но тамъ, въ сосѣдней съ нимъ комнатѣ, лежала умирающая Гэленъ,-- Гэленъ, нуждавшаяся въ подкрѣпленіи, быть можетъ, въ теченіе нѣсколькихъ недѣль. Притомъ же всякій недугъ обращаетъ самую роскошь въ существенную необходимость! Да, онъ долженъ просить. При этой рѣшимости, еслибъ вы видѣли, какъ побѣждалъ онъ всю гордость, переносилъ всю горечь души своей, вы непремѣнно сказали бы: "то, что онъ считаетъ въ себѣ униженіемъ, есть героизмъ. О, какъ странно человѣческое сердце! никакая эпическая поэма не выразитъ того величія и красоты, которыя начертаны на твоихъ сокровенныхъ страницахъ. Этц письмена непостижимы для человѣческаго взора!" Но у кого же онъ будетъ просить? Его мать сама ничего не имѣетъ, Риккабокка бѣденъ, а величественная Віоланта, которая восклицала: "о, еслибъ я была мужчиной!" -- Леонардъ не могъ допустить мысли, что она будетъ сожалѣть о немъ, можетъ быть, станетъ презирать его. Просить Эвенелей! Нѣтъ, тысячу разъ нѣтъ! Наконецъ Леонардъ быстро схватилъ перо и бумагу и написалъ на скорую руку нѣсколько строчекъ. Леонарду казалось, что эти строки написаны были его кровью.
Между тѣмъ часъ отправленія почты миновалъ: письмо должно остаться до другого дня,-- и до полученія отвѣта пройдетъ по крайней мѣрѣ еще три дня. Леонардъ, оставивъ письмо на столѣ, вышелъ изъ душной своей комнатки на улицу. Безъ всякой цѣли перешелъ онъ Вестминстерскій мостъ, продолжалъ итти дальше, увлекаемый толпами народа, спѣшившими къ парламентскому подъѣзду. Въ тотъ вечеръ долженъ былъ рѣшиться въ Парламентѣ спорный пунктъ, сильно интересовавшій народъ. На улицѣ собрались толпы: однѣ для того, чтобъ видѣть, какъ будутъ проходить члены Парламента, другія -- слышать, какую роль будутъ разъигрывать въ этомъ спорѣ вновь избранные ораторы; а нѣкоторые старались воспользоваться случаемъ пробраться въ галлерею.
Леопардъ вмѣшался въ толпу, не имѣя ничего общаго съ интересами народа; онъ задумчиво смотрѣлъ на Погребальное Аббатство, на это величественное кладбище царей, полководцевъ и поэтовъ.
Но вдругъ его вниманіе привлечено было къ кружку людей, внутри котораго произнесли имя, знакомое ему, хотя и отзывавшееся для его слуха не совсѣмъ пріятно.
-- Какъ ваше здоровье, Рандаль Лесли? вы тоже пришли слушать парламентское преніе? сказалъ какой-то джентльменъ и, какъ было видно, членъ Парламента.
-- Да, мистеръ Эджертонъ обѣщалъ взять меня въ галлерею. Сегодня онъ самъ будетъ говорить въ Парламентѣ, а я еще ни разу не слышалъ его. Вы идете теперь туда: пожалуста, напомните ему.
-- Теперь рѣшительно нельзя: онъ уже началъ говорить. Я нарочно поторопился изъ Атенеума, моего любимаго клуба, чтобы попасть сюда вовремя, тѣмъ болѣе, что его рѣчь, какъ утверждаютъ многіе, должна произвесть удивительный эффектъ.
-- Какъ это жаль! сказалъ Рандаль.-- Я вовсе не воображалъ, что онъ начнетъ свою рѣчь такъ рано.
-- Что дѣлать! его вызвали на это. Впрочемъ, идите за мной: быть можетъ, мнѣ удастся провести васъ въ Парламентъ. Такой человѣкъ, какъ вы, Лесли, отъ котораго мы ожидаемъ многаго, смѣю сказать, не долженъ пропускать подобнаго случая. Вы узнаете, по крайней мѣрѣ, на какомъ полѣ битвы находится сегодня нашъ Парламентъ. Пойдемте скорѣй!
Въ то время, какъ Рандаль слѣдовалъ за членомъ Парламента, въ толпѣ народа, мимо которой они проходили, раздался говоръ:
-- Вотъ идетъ молодой человѣкъ, который написалъ превосходный памфлетъ; онъ родственникъ Эджертона.
-- Въ самомъ дѣлѣ! сказалъ другой.-- Умный человѣкъ этотъ Эджертонъ. Я дожидаюсь его.
-- Быть можетъ, вы тоже, какъ и я, принадлежите къ числу избирателей?
-- Нѣтъ, мистеръ Эджертонъ оказалъ большую милость моему племяннику, и я хочу выразить ему мою благодарность. А вы значитъ избиратель? Признаюсь откровенно, вашъ городъ можетъ гордиться такимъ представителемъ.
-- Ваша правда: это весьма просвѣщенный человѣкъ!
-- И если бы вы знали, какой онъ великодушный!
-- Всегда даетъ ходъ превосходнѣйшимъ мѣрамъ правительства, замѣтилъ политикъ.
-- И умнымъ молодымъ людямъ, прибавилъ дядя.
Къ похваламъ этихъ двухъ джентльменовъ присовокупились еще человѣка два, и при этомъ случаѣ разсказано было множество примѣровъ великодушія Одлея Эджертона.
Сначала Леонардъ слушалъ этотъ разговоръ безъ всякаго вниманія, но потомъ былъ очень заинтересованъ имъ. Онъ не разъ слышалъ, отъ Борлея, прекрасные отзывы объ этомъ великодушномъ государственномъ сановникѣ, который, не имѣя особенныхъ претензій на свой собственный геній, умѣлъ, однако же, цѣнить дарованія другихъ людей. Кромѣ того Леонардъ помнилъ, что Эджертонъ былъ двоюроднымъ братомъ сквайра Гэзельдена. Неясная мысль родилась въ головѣ Леонарда -- обратиться къ этой высокой особѣ, не за милостыней, но съ просьбой доставить какое нибудь занятіе для ума. О, какъ неопытенъ еще былъ Леонардъ! Въ то время, какъ онъ развивалъ свою мысль дверь Парламента отворилась и изъ нея вышелъ самъ Одлей Эджертонъ. Ропотъ одобренія давалъ знать Леонарду о присутствіи любимаго народомъ парламентскаго члена. Привѣтствія, пожатія руки, поклоны встрѣчали Эджертона на каждомъ шагу; двухъ словъ, учтиво сказанныхъ, весьма достаточно было такому извѣстному человѣку для выраженія своей признательности, и вскорѣ, миновавъ толпу, его высокая, стройная фигура показалась на тротуарѣ. Одлей Эджертонъ повернулъ за уголъ, къ Вестминстерскому мосту. Онъ остановился при самомъ входѣ на мостъ и, при свѣтѣ фонаря, взглянулъ на часы.
-- Гарлей теперь будетъ сюда скоро, произнесъ онъ: -- онъ всегда бываетъ пунктуаленъ. Кончивъ свой спичъ, я могу удѣлить ему часъ свободнаго времени.
Опустивъ въ карманъ часы и застегнувъ сюртукъ, Одлей приподнялъ глаза и увидѣлъ передъ собой молодого человѣка.
-- Вамъ нужно меня? спросилъ онъ, съ отчетливою краткостію, входящею въ составъ его практическихъ качествъ.
-- Мистеръ Эджертонъ, сказалъ молодой человѣкъ, слегка дрожавшимъ, но, при сильномъ душевномъ волненіи, довольно еще твердымъ голосомъ: -- вы имѣете громкое имя, великую власть; я стою здѣсь, на этихъ улицахъ Лондона, безъ друзей, безъ занятій. Я чувствую въ себѣ призваніе къ занятіямъ болѣе благороднымъ, чѣмъ тѣ, которыя основываются на физическихъ силахъ; но, не имѣя друга или покровителя, я ничего не могу предпринять. Не знаю, зачѣмъ и какимъ образомъ рѣшился я высказать это: вѣроятно, съ отчаянія и внезапнаго побужденія, заимствованнаго отчаяніемъ изъ похвалы, которая сопровождаетъ васъ повсюду. Сказавъ это, я высказалъ вамъ все.
Изумленный тономъ и словами незнакомца, Одлей Эджертонъ на минуту Оставался безмолвнымъ; но, какъ опытный и осмотрительный свѣтскій человѣкъ, свыкшійся со всякаго рода странными просьбами, онъ быстро оправился отъ легкаго впечатлѣнія, которое произвели на него слова Леонарда.
-- Скажите вы не ....скій ли уроженецъ? спросилъ Одлей, упомянувъ имя города, котораго былъ представителемъ.
-- Нѣтъ, сэръ.
-- Въ такомъ случаѣ, молодой человѣкъ, мнѣ очень жаль васъ. Судя по воспитанію, которое вы получили, вы должны имѣть здравый разсудокъ, руководствуясь которымъ могли бы заключить, что человѣкъ, занимающій въ обществѣ высокое мѣсто, какъ бы далеко ни простиралось его покровительство, и безъ того уже слишкомъ обремененъ просителями, имѣющими право требовать его покровительства, слишкомъ обремененъ, чтобъ имѣть возможность принимать участіе въ людяхъ, совершенно ему незнакомыхъ.
Леопардъ не сдѣлалъ на это никакого возраженія.
-- Вы говорите, что не имѣете здѣсь ни друга, ни покровителя, прибавилъ Одлей, послѣ минутнаго молчанія, такимъ ласковымъ тономъ, какой рѣдко можно услышать отъ людей, ему подобныхъ.-- Мнѣ очень жаль васъ. Въ ранній періодъ нашей жизни эта участь выпадаетъ на долю весьма многимъ изъ насъ: мы часто пріобрѣтаемъ друзей уже къ концу нашей жизни. Будьте честны, ведите себя благородно, надѣйтесь болѣе на себя, чѣмъ на людей вамъ незнакомыхъ, употребите въ дѣло ваши физическія силы, если не можете найти занятій для ума, и повѣрьте, что въ этомъ совѣтѣ заключается все, что я могу дать вамъ, да развѣ еще вотъ эту бездѣлицу....
И членъ Парламента протянулъ Леонарду руку съ серебряной монетой.
Леонардъ поклонился, печально кивнулъ головой и удалился. Эджертонъ посмотрѣлъ ему вслѣдъ съ мучительнымъ чувствомъ.
"Гм!... Въ подобномъ положеніи найдутся тысячи на лондонскихъ улицахъ, произнесъ онъ про себя.-- Нельзя же мнѣ одному удовлетворить всѣ нужды большей части человѣчества. Положимъ, что онъ воспитанъ превосходно. Но общество никогда не будетъ страдать отъ невѣжества; скорѣе можно допустить, что отъ излишняго просвѣщенія явятся тысячи голодныхъ, которые, не приспособивъ себя къ какому нибудь ремеслу и не имѣя никакого поприща для ума, остановятся когда нибудь на улицѣ, подобно этому юношѣ, и поставятъ въ тупикъ государственныхъ людей поумнѣе, быть можетъ, меня самого."
Въ то время, какъ Эджертонъ, углубленный въ эти размышленія, медленно подвигался впередъ, на самой серединѣ моста раздались веселые звуки почтоваго рожка. По мосту несся прекрасный шарабанъ, запряженный четверкой отличныхъ лошадей, и въ возничемъ мистеръ Эджертонъ узналъ своего племянника, Франка Гэзельдена.
Молодой гвардеецъ, въ обществѣ веселыхъ друзей, возвращался изъ Гринича, послѣ пышнаго банкета. Безпечный хохотъ этихъ питомцевъ удовольствія далеко разносился по дремлющей рѣкѣ.
Этотъ хохотъ непріятно отзывался въ ушахъ удрученнаго заботами сановника, скучавшаго, быть можетъ, всѣмъ своимъ величіемъ, одинокаго среди всѣхъ своихъ друзей. Можетъ статься, онъ привелъ ему на память его собственную юность, когда знакомы были ему подобные товарищи и подобные банкеты, хотя въ кругу ихъ онъ всегда сохранялъ стремленіе къ честолюбію.
--Le jeu, vaut-il la chandelle? сказалъ онъ, пожавъ плечами.
Шарабанъ быстро пронесся мимо Леонарда, въ то время, какъ онъ стоялъ прислонясь къ периламъ, и былъ обрызганъ грязью, вылетавшей изъ подъ копытъ бѣшеныхъ лошадей.. Хохотъ отзывался для него еще непріятнѣе, чѣмъ для Эджертона; но онъ не пробуждалъ въ душѣ его ни малѣйшей зависти.
-- Жизнь есть темная загадка, сказалъ онъ, ударивъ себя въ грудь.
Медленно пошелъ онъ по мосту и наконецъ очутился подлѣ ниши, гдѣ за нѣсколько дней передъ этимъ стоялъ вмѣстѣ съ Гэленъ. Изнуренный голодомъ и безсонницей, онъ опустился въ мрачный уголъ ниши. Журчанье волнъ, катившихся подъ каменнымъ сводомъ, отзывалось для слуха Леонарда похоронной пѣснью, какъ будто вмѣстѣ съ этими волнами, съ этимъ стономъ уносилась въ вѣчность тайна человѣческихъ скорбей и страданій. Мечтатель! прими утѣшеніе отъ этой рѣки!... это та самая рѣка, которая положила основаніе и доставила величіе великому городу.... Прими же утѣшеніе, мечтатель, пока волны не подмыли еще основаній свода, на которомъ ты палъ, изнуренный и одинокій. Не думай, впрочемъ, что, съ разрушеніемъ моста, ты заглушишь стоны рѣки!...