ГЛАВА LXXVIII.
При входѣ въ гостиную, Рандаль засталъ двухъ лэди, сидящими другъ подлѣ друга, въ положеніи, которое гораздо болѣе шло къ фамильярному обращенію въ ранніе годы, чѣмъ къ холодной, основанной на учтивости дружбѣ, существовавшей между ними въ настоящее время. Рука мистриссъ Гэзельденъ нѣжно спускалась съ плеча Кэрри, и оба прекрасныя англійскія личика наклонены были надъ одной и той же книгой. Пріятно было видѣть, какъ эти степенныя, почтенныя женщины, столь различныя одна отъ другой по характеру и наружности, безъ всякаго сознанія увлекались къ счастливымъ днямъ дѣвственной юности при свѣтѣ лучезарнаго факела, зажженнаго какимъ-то чародѣемъ въ странѣ истины или фантазіи; сердца ихъ сливались въ одно сердце, между тѣмъ какъ взоръ останавливался на одной и той же мысли; влеченіе ихъ другъ къ другу, уже утраченное въ мірѣ дѣйствительномъ, становилось сильнѣе и сильнѣе въ мірѣ фантазіи, гдѣ различныя чувства читателей, читающихъ одну какую нибудь книгу, сливаются въ одно отрадное чувство.
-- Какая эта книга такъ сильно занимаетъ васъ? спросилъ Рандаль, подойдя къ столу.
-- Книга, которую, безъ всякаго сомнѣнія, вы уже читали, отвѣчала мистриссъ Дэль, закладывая прочитанную страницу ленточкой и передавая Рандалю книгу.-- Я полагаю, что она произвела сильное впечатлѣніе на васъ.
Рандаль взглянулъ на заглавіе.
-- Правда, сказалъ онъ: -- я слышалъ о ней очень много, но самъ не имѣлъ еще времени прочитать ее.
Мистриссъ Дэль. Я могу одолжить вамъ, если вы желаете просмотрѣть ее сегодня вечеромъ; вы оставите ее у мистриссъ Гэзельденъ.
Мистеръ Дэль (приближаясь къ столу). О чемъ идетъ рѣчь у васъ? А! объ этой книгѣ! да вамъ должно прочитать ее. Я не знаю еще сочиненія поучительнѣе этого.
Рандаль. Поучительнѣе! Въ такомъ случаѣ, я непремѣнно прочитаю ее. Я думалъ, что это обыкновенное литературное произведеніе, написанное съ цѣлію доставить читателямъ развлеченіе. Такимъ по крайней мѣрѣ показалось оно мнѣ, когда я перелистывалъ его.
Мистеръ Дэль. Такимъ кажется и "Векфильдскій Священникъ", а между тѣмъ встрѣчали ли вы книгу болѣе поучительную?
Рандаль. Я бы нерѣшился сказать этого о "Векфильдскомъ Священникѣ". Довольно интересная книжка, хотя содержаніе ея самое неправдоподобное. Но почему же она поучительна?
Мистеръ Дэль. По ея послѣдствіямъ: она дѣлаетъ насъ въ нѣкоторой степени счастливѣе и лучше. Какое же поученіе можетъ сдѣлать болѣе? Нѣкоторыя произведенія просвѣщаютъ нашъ умъ, другія -- наше сердце; послѣднія объемлютъ самый обширнѣйшій кругъ и часто производятъ самое благотворное вліяніе на нашъ характеръ. Эта книга принадлежитъ къ числу послѣднихъ. Прочитавъ ее, вы непремѣнно согласитесь съ моимъ мнѣніемъ.
Рандаль улыбнулся и взялъ книгу.
Мистриссъ Дэль. Неизвѣстно ли, кто авторъ этой книги?
Рандаль. Я слышалъ, что ее приписываютъ многимъ писателямъ, но, мнѣ кажется, никто изъ нихъ не принимаетъ на себя этого права.
Мистеръ Дэль. Я такъ думаю, что ее написалъ мой школьный товарищъ и другъ, профессоръ Моссъ, натуралистъ; я заключаю это по его описаніямъ видовъ: они такъ живы и такъ натуральны.
Мистриссъ Дэль. Ахъ, Чарльзъ, мой милый! этотъ замаранный нюхательнымъ табакомъ, скучный, прозаическій профессоръ? Возможно ли говорить такіе пустяки! Я увѣрена, что авторъ долженъ быть молодой человѣкъ: все сочиненіе его проникнуто свѣжестью чувствъ.
Мистриссъ Гэзельденъ (положительно). Да, конечно, молодой человѣкъ.
Мистеръ Дэль (не менѣе положительно). Я долженъ сказать напротивъ. Тонъ, въ которомъ написана эта книга, слишкомъ спокоенъ, и слогъ ея слишкомъ простъ для молодого человѣка. Кромѣ того, я не знаю ни одного молодого человѣка, который бы прислалъ мнѣ экземпляръ своего сочиненія, а этотъ экземпляръ присланъ мнѣ, и, какъ видите, въ прекрасномъ переплетѣ. Повѣрьте, что это Моссъ: это совершенно въ его духѣ.
Мистриссъ Дэль. Чарльзъ, милый мой, ты надоѣдаешь своими доводами! Мистеръ Моссъ такъ дуренъ собой.
Рандаль. А неужели авторъ долженъ быть хорошъ собой?
Мистеръ Дэль. Ха, ха! Изволь-ка отвѣчать на это, Кэрри.
Кэрри оставалась безмолвною, и на лицѣ ея разлилась улыбка легкаго пренебреженія.
Сквайръ (съ величайшимъ простосердечіемъ). Я самъ читалъ эту книгу и понимаю въ ней каждое слово, но не вижу въ ней ничего особеннаго, что могло бы возбудить желаніе узнать имя автора.
Мистриссъ Дэль. Я не вижу, почему еще должно полагать, что она написана мужчиной. Съ своей стороны, я полагаю, что ее писала женщина.
Мистриссъ Гэзельденъ. Да, дѣйствительно; въ ней есть мѣста о материнской любви, которыхъ никто, кромѣ женщины, не могъ бы такъ вѣрно написать.
Мистеръ Дэль. Вздоръ, вздоръ! Желалъ бы я видѣть женщину, которая такъ вѣрно изобразила бы августовскій вечеръ, передъ наступленіемъ грозы. Каждый полевой цвѣтокъ около живой изгороды представленъ точь-въ-точь въ томъ видѣ, въ какомъ мы видимъ ихъ въ августѣ; каждое явленіе въ воздухѣ, всѣ оттѣнки неба принадлежатъ одному только августу. Помилуйте! какая женщина насадитъ подлѣ забора фіалокъ и незабудокъ. Никто крутой, кромѣ друга моего Мосса, не въ состояніи представить подобнаго описанія.
Сквайръ. Не знаю; я встрѣтилъ мѣсто, гдѣ для какого-то примѣра сказано нѣсколько словъ о растратѣ зерна при посѣвѣ изъ пригоршни, а это заставляетъ меня думать, что авторъ долженъ быть фермеръ.
Мистриссъ Дэль (съ пренебреженіемъ). Фермеръ! да еще, пожалуй, въ башмакахъ, съ гвоздями на подошвѣ! Я утвердительно говорю, что это женщина.
Мистриссъ Гэзельденъ. Женщина, и мать.
Мистеръ Дэль. Мужчина среднихъ лѣтъ, и натуралистъ.
Сквайръ. Нѣтъ, нѣтъ, мистеръ Дэль: ужь это навѣрное молодой человѣкъ; потому что любовная сцена напоминаетъ мнѣ о дняхъ моей юности, когда я готовъ былъ разстаться съ ушами, чтобы только сказать Гэрри, какъ мила она, и какъ прекрасна, и когда, вмѣсто этого, я обыкновенно говорилъ: "Прекрасная погода, миссъ, особливо для жатвы." Да, это непремѣнно долженъ быть молодой человѣкъ, и притомъ фермеръ. Мнѣ нисколько не покажется удивительнымъ, если онъ самъ ходилъ за плугомъ.
Рандаль (перелистывая книгу). Эта сцена, напримѣръ, ночь въ Лондонѣ, показываетъ, что она написана человѣкомъ, который велъ, какъ говорится, городскую жизнь, и который смотрѣлъ на богатство глазами бѣдняка. Недурно, очень недурно! я прочитаю эту книгу.
-- Странно, сказалъ пасторъ, улыбаясь: -- что это маленькое сочиненіе до такой степени заинтересовало всѣхъ насъ... сообщило всѣмъ намъ совершенно различныя идеи, но въ одинаковой степени очаровало насъ, дало новое и свѣжее направленіе нашей скучной деревенской жизни, одушевило насъ зрѣлищемъ внутренняго міра нашего, котораго до этой поры мы не видѣли, кромѣ только какъ въ сонныхъ видѣніяхъ,-- очень маленькое сочиненіе, написанное человѣкомъ, котораго мы не знаемъ и, быть можетъ, никогда не узнаемъ! Вотъ это знаніе неоспоримо есть сила, и сила самая благотворная!
-- Да, конечно, что-то въ родѣ силы, замѣтилъ Рандаль, и на этотъ разъ замѣчаніе его было непритворное.
Въ эту ночь, Рандаль, удалившись въ свою комнату, забылъ всѣ свои планы и предначертанія: онъ занялся чтеніемъ, и читалъ, что рѣдко случалось съ нимъ, безъ всякаго намѣреній извлечь изъ чтенія какую нибудь существенную пользу.
Сочиненіе изумило его удовольствіемъ, которое онъ невольнымъ образомъ испытывалъ. Вся прелесть его заключалась въ спокойствіи, съ которымъ писатель наслаждался всѣмъ прекраснымъ. По видимому, оно имѣло сходство съ душой, съ счастливымъ созданіемъ, которое озаряло себя свѣтомъ, истекающимъ изъ его собственнаго образа мыслей. Сила этого сочиненія была такъ спокойна и такъ ровна, что одинъ только строгій критикъ могъ замѣтить, какъ много требовалось усилія и бодрости, чтобъ поддержать крылья, парившія ввысь съ такимъ незамѣтнымъ напряженіемъ. Въ немъ не обнаруживалось ни одной свѣтлой мысли, которая бы тираннически господствовала надъ другими: все, по видимому, имѣло надлежащіе размѣры и составляло натуральную симметрію. Конецъ книги оставлялъ за собой отрадную теплоту, которая разливалась вокругъ сердца читателя и пробуждала невѣдомыя ему дотолѣ чувства. Рандаль тихо опустилъ книгу, и въ теченіе нѣсколькихъ минутъ коварные и низкіе замыслы его, къ которымъ примѣнялось его знаніе, стояли передъ нимъ обнаженные, неприкрытые маской.
-- Все вздоръ, сказалъ онъ, стараясь насильно удалить отъ себя благотворное вліяніе.
И источникъ зла снова разлился по душѣ, въ которой наклонности къ благотворительности не существовало.