ГЛАВА LXXX.

Віоланта сидѣла въ своей маленькой комнатѣ и изъ окна смотрѣла на террасу, разстилавшуюся передъ ней внизу. Судя по времени года, день былъ необыкновенно теплый. Съ приближеніемъ зимы померанцовыя деревья были переставлены въ оранжереи, и тамъ, гдѣ они стояли, сидѣла мистриссъ Риккабокка за рукодѣльемъ. Риккабокка въ это время разговаривалъ, съ своимъ вѣрнымъ слугой. Окна и дверь бельведера были открыты. Съ тѣхъ мѣстъ, гдѣ сидѣли жена и дочь Риккабокка, видно было, что патронъ всего дома сидѣлъ прислонясь къ стѣнѣ, его руки лежали на груди, и взоры его устремлены были въ полъ, между тѣмъ какъ Джакеймо, прикоснувшись пальцемъ къ рукѣ господина, говорилъ ему что-то съ необыкновеннымъ жаромъ. Дочь, изъ окна, и жена, изъ за своей работы, устремили свои нѣжные, полные мучительнаго безпокойства взоры на человѣка, столь драгоцѣннаго для нихъ обѣихъ. Въ послѣдніе два дни Риккабокка былъ особенно задумчивъ, даже до унынія. Какъ дочь, такъ и жена догадывались, что душа Риккабокка была сильно взволнована,-- но чѣмъ именно, не знала ни та, ни другая.

Комната Віоланты безмолвно обнаруживала образъ ея воспитанія, подъ вліяніемъ котораго образовался ея характеръ. Кромѣ рисовальнаго альбома, который лежалъ раскрытый на столѣ, и который обнаруживалъ талантъ вполнѣ развитый и образованный (въ этомъ предметѣ Риккабокка былъ самъ ея учителемъ), не было ничего другого, по чему бы можно было заключить объ обыкновенныхъ женскихъ дарованіяхъ. Въ этой комнатѣ не было ни одного изъ тѣхъ предметовъ, которые служатъ къ полезному и пріятному развлеченію молодой дѣвицы: не было ни фортепьяно, которое стояло бы открытымъ; н арфы, которая занимала бы опредѣленное мѣсто, хотя мѣсто это и было устроено,-- ни пялецъ для шитья, ни другихъ орудій рукодѣлья; вмѣсто всего этого вы видите на стѣнѣ рядъ полокъ, заставленныхъ избранными произведеніями итальянской, англійской и французской литературъ. Эти произведенія представляли собою такой запасъ чтенія, что тотъ, кто пожелаетъ развлеченія для своего ума въ плѣнительной бесѣдѣ съ женщиной,-- бесѣдѣ, которая смягчаетъ и совершенствуетъ все, что будетъ заимствовано изъ тѣхъ произведеній, никогда не назоветъ ее мужской бесѣдой. Взгляните только на лицо Віоланты, и вы увидите, какъ высокъ долженъ быть умъ, который вызывалъ всю душу на плѣнительныя черты ея лица. Въ нихъ не было ничего грубаго, ничего сухого, ничего суроваго. Даже въ то время, когда вы обнаруживали обширность ея познаній, эта обширность терялась совершенно въ нѣжности граціи. Въ самомъ дѣлѣ, всѣ болѣе серьёзныя и холодныя свѣдѣнія, пріобрѣтенныя ею, превращались, съ помощію ея мягкаго сердца и изящнаго вкуса, въ невещественные драгоцѣнные матеріалы. Дайте ей какую нибудь скучную, сухую исторію, и ея воображеніе находило красоты, которыя для другихъ читателей оставались незамѣтными, и, подобно взору артиста, открывало повсюду живописное. Благодаря особенному настроенію души, Віолаита, безъ всякаго сознанія, пропускала простыя и весьма обыкновенныя мысли и обнаруживала все рѣдкое и возвышенное. Проводя юные годы своей жизни совершенно безъ подругъ одного съ ней возраста, она едва ли принадлежала настоящему. Она жила въ прошедшемъ, какъ Сабрина въ своемъ кристальномъ колодцѣ. Образы рыцарства -- примѣры всего прекраснаго и героическаго,-- образы, которые, при чтеніи звучныхъ стиховъ Тассо, возникаютъ передъ нами, смягчая силу и храбрость въ любовь и пѣснопѣніе, наполняли думы прекрасной итальянской дѣвушки.

Не говорите намъ, чтобы прошедшее, изслѣдованное холодной философіей, не было лучшей возвышеннѣе настоящаго: не такъ смотрятъ на него взоры, въ которыхъ отражается непорочная и высокая душа. Прошедшее тогда только потеряетъ свою прелесть, когда перестанетъ отражать на своемъ магическомъ зеркалѣ плѣнительную романтичность, которая и составляетъ его высокое достоинство, несмотря на то, что имѣетъ видъ обманчивой мечты.

Но, при всемъ томъ, Віоланту ни подъ какимъ видомъ нельзя было назвать мечтательницей. Въ ней жизнь была до такой степени сильна и плодотворна, что дѣятельность, по видимому, необходима была для ея превосходнаго развитія,-- дѣятельность, невыходящая изъ сферы женщины,-- дѣятельность, необходимая для того, чтобы выражать свою признательность, совершенствовать и приводить въ восторгъ все окружавшее ее, примирять съ порывами души человѣческой къ славѣ все, что осталось бы для честолюбія неудовлетвореннымъ. Несмотря на опасеніе ея отца касательно пронзительно-холоднаго воздуха Англіи, въ этомъ воздухѣ она укрѣпила нѣжное до слабости здоровье своего дѣтства. Ея гибкій станъ, ея глаза, полные нѣги и блеска, ея румянецъ, нѣжный и вмѣстѣ съ тѣмъ роскошный,-- все говорило въ пользу ея жизненныхъ силъ,-- силъ, способныхъ содержать въ невозмутимомъ спокойствіи такую возвышенную душу и утишать волненія сердца, которыя, однажды возмущенныя, могли бы перемѣшать пылкія страсти юга съ непорочностью и благочестіемъ сѣвера.

Уединеніе дѣлаетъ нѣкоторыя натуры болѣе робкими, другія -- болѣе отважными. Віоланта была неустрашима. Во время разговора ея взоры безъ всякой застѣнчивости встрѣчались съ вашими взорами; все дурное было такъ чуждо ей, такъ далеко отъ нея, что она, по видимому, не знала еще, что такое стыдъ. Эта бодрость духа, тѣсно соединенная съ обширностью понятій, всегда служила неизсякаемымъ источникомъ для самаго интереснаго, плѣнительнаго разговора. При всѣхъ наружныхъ совершенствахъ, которыя въ образованномъ кругу достигаются вполнѣ всѣми дѣвицами, мысли ихъ остаются часто безплодными, и часто разговоръ становится крайне приторнымъ. Віоланта, въ замѣнъ этихъ совершенствъ, имѣла особенный даръ поддѣлаться подъ вкусъ и выиграть расположеніе талантливаго человѣка, особливо, если талантъ его не бываетъ до такой степени дѣятельно занятъ, чтобъ пробуждать въ душѣ желанія одного только препровожденія времени, тамъ, гдѣ онъ ищетъ пріятнаго общества,-- Віоланта имѣла даръ съ особенною непринужденностью и легкостью мѣняться мыслями. Это была какая-то чарующая прелесть, которая одѣвала въ музыкальныя слова плѣнительныя женскія идеи.

-- Я слышу отсюда, какъ онъ вздыхаетъ, тихо и грустно сказала Віоланта, не спуская глазъ съ отца: -- мнѣ кажется, что это какая нибудь новая печаль; это не похоже на печаль по отчизнѣ. Вчера онъ два раза вспоминалъ своего неоцѣненнаго друга-англичанина и желалъ, чтобы этотъ другъ былъ здѣсь.

Сказавъ это, Віоланта покраснѣла; ея руки опустились на колѣни, и она сама предалась размышленіямъ едва ли не глубже размышленій отца, хотя не до такой степени мрачнымъ. Съ самого пріѣзда въ Англію, Віоланта научилась сохранять въ душѣ своей искреннюю признательность и питать безпредѣльное уваженіе къ имени Гарлея л'Эстренджа. Ея отецъ, соблюдая строгое молчаніе, которое отзывалось даже презрѣніемъ, о всѣхъ своихъ прежнихъ итальянскихъ друзьяхъ, съ особеннымъ удовольствіемъ и открытымъ сердцемъ любилъ говорить объ англичанинѣ, который спасъ ему жизнь въ то время, когда его соотечественники измѣнили ему. Онъ любилъ говорить о воинѣ, въ ту пору еще въ полномъ цвѣтѣ юности, который,: не находя утѣшенія въ славѣ, лелѣялъ въ груди своей скрытую скорбь среди дубровъ, бросавшихъ мрачную тѣнь на поверхность озера, въ которой отражалось свѣтлое небо Италіи. Риккабокка часто разсказывалъ о томъ, какъ онъ, въ ту пору счастливый и обремененный почестями, старался утѣшить англійскаго синьора,-- этого печальнаго молодого человѣка и добровольнаго изгнанника; о томъ, какъ они сдѣлались наконецъ друзьями въ тѣхъ живописныхъ мѣстахъ, гдѣ Віоланта впервые увидѣла свѣтъ; о томъ, какъ Гарлей тщетно отклонялъ его отъ безумныхъ поступковъ, которыми предполагалось возсоздать, въ какой нибудь часъ времени, руины многихъ вѣковъ; о томъ, когда, покинутый друзьями, Риккабокка, спасая свою жизнь, долженъ былъ оставить свое отечество, когда малютка Віоланта не хотѣла оторваться отъ его груди, англичанинъ-воинъ далъ ему убѣжище, скрылъ слѣдъ его, вооружилъ своихъ людей и, подъ прикрытіемъ ночи, провожалъ бѣглеца къ дефилею въ Аппенинахъ, а когда погоня, напавъ на горячіе слѣды, быстро догоняла ихъ, Гарлей сказалъ:

-- Спасая себя, вы спасаете свою дочь! Бѣгите! Еще лига, и вы будете за границей. Мы задержимъ вашихъ враговъ разговоромъ: они не сдѣлаютъ намъ никакого вреда!

Несчастный отецъ тогда только узналъ, когда опасность миновала, что англичанинъ задержалъ врага не разговоромъ, но мечемъ, защищая проходъ, противъ далеко несоразмѣрной силы, грудью такой же неустрашимой, какъ грудь Баярда при защитѣ моста, доставившей ему безсмертіе.

И съ тѣхъ поръ тотъ же самый англичанинъ не переставалъ защищать имя Риккабокка, доказывать его невинность,-- и если оставалась еще какая нибудь надежда на возвращеніе ему въ отечество, то это должно было приписать неутомимому усердію Гарлея.

Весьма естественно, что эта одинокая и постоянно бесѣдующая съ своими только думами дѣвушка сочетала все вычитанное ею изъ романовъ, проникнутыхъ нѣжной любовью и рыцарскимъ духомъ, съ образомъ этого храбраго и преданнаго чужеземца. Онъ-то и одушевлялъ ея мечты о прошедшемъ и, по видимому, былъ рожденъ затѣмъ, чтобы, въ предопредѣлѣнное судьбою время, быть прорицателемъ ея будущаго. Вокругъ этого образа группировались всѣ прелести, которыя одна только дѣвственная фантазія можетъ почерпнуть изъ древняго героическаго баснословія, такъ сильно плѣняющаго воображеніе. Однажды, еще въ ранніе годы возраста Віоланты, Риккабокка, для удовлетворенія ея любопытства, нарисовалъ, на память, портретъ своего друга-англичанина -- портретъ Гарлея, когда онъ былъ еще юношей, и нарисовалъ съ нѣкоторой лестью, безъ всякаго сомнѣнія, проистекавшей изъ искусства и пристрастной благодарности. Но, несмотря на то, сходства было очень много. Въ этомъ портретѣ глубокая печаль была господствующимъ выраженіемъ въ лицѣ: какъ будто она отѣняла и сосредоточивала въ себѣ всѣ другія, переходчивыя выраженія; взглянувъ на него, нельзя было не сказать: "такъ печаленъ и еще такъ молодъ!" Віоланта никогда не рѣшалась допустить мысли, чтобы года, въ теченіе которыхъ ея дѣтскій возрастъ созрѣлъ совершенно, могли пролетѣть надъ этимъ юнымъ, задумчивымъ лицомъ, не сообщивъ ему своего разрушительнаго дѣйствія, чтобы міръ могъ измѣнить характеръ такъ точно, какъ время измѣняетъ наружность. По ея понятію, герой, созданный ея воображеніемъ, долженъ оставаться безсмертнымъ во всей своей красотѣ и юности. Свѣтлыя мечты, обольстительныя думы, свойственныя каждому изъ насъ, когда искра поэзіи еще ярко горитъ въ нашихъ сердцахъ! Рѣшался ли кто нибудь представить себѣ Петрарку дряхлымъ старикомъ? Кто не воображаетъ его такимъ, какимъ онъ впервые смотрѣлъ на Лауру?

"Ogni altra cosi ogni pensier va fore;

E sol ivi con voi rimansi Amore! (*)

(*) "Всѣ другія мысли отлетаютъ вдаль

Остается только одна: это -- мысль о тебѣ, моя любовь..."

Такимъ образомъ, углубленная въ думы, Віоланта совершенно забыла продолжать свои наблюденія надъ бельведеромъ. А бельведеръ между тѣмъ опустѣлъ. Мистриссъ Риккабокка, неимѣвшая для развлеченія своихъ мыслей никакого идеала, видѣла, какъ мужъ ея вошелъ въ домъ.

Риккабокка явился вскорѣ въ комнатѣ своей дочери. Віоланта испугалась, почувствовавъ на плечѣ своемъ руку отца и вслѣдъ за тѣмъ поцалуй на задумчивомъ лицѣ.

-- Дитя мое! сказалъ Риккабокка, опускаясь на стулъ: -- я рѣшился оставить на нѣкоторое время это убѣжище и искать его въ окрестностяхъ Лондона.

-- Ахъ, папа, значитъ вы объ этомъ-то и думали? Что же за причина такой перемѣны? Папа, не скрывайтесь отъ меня: вы сами знаете, какъ охотно и съ какимъ усердіемъ я всегда повиновалась вашей волѣ и какъ свято хранила вашу тайну. Неужели вы не довѣряете мнѣ?

-- Тебѣ, дитя мое, я все довѣрю! отвѣчалъ Риккабокка, сильно взволнованный.-- Я оставляю это мѣста изъ страха, что мои враги отъищутъ меня здѣсь. Другимъ я скажу, что ты теперь въ такихъ лѣтахъ, когда нужно имѣть учителей, которыхъ здѣсь не достать. Но мнѣ не хочется, чтобы кто нибудь зналъ, куда мы ѣдемъ.

Риккабокка произнесъ послѣднія слова сквозь зубы и поникнувъ головой. Онъ произносилъ ихъ терзаемый стыдомъ.

-- А моя мама? говорили ли вы съ мама объ этомъ?

-- Нѣтъ еще. Я очень затрудняюсь этимъ.

-- О папа! тутъ не можетъ быть, не должно быть никакого затрудненія: мама такъ любитъ васъ, возразила Віоланга съ кроткимъ и нѣжнымъ упрекомъ.-- Почему вы не довѣрите ей своей тайны? Она такъ предана вамъ, такъ добра!

-- Добра -- съ этимъ я согласенъ! воскликнулъ Риккабокка.-- Что же изъ этого слѣдуетъ? "Da cattiva Donna guardati, ed alla buona non fidar niente" (злой женщины остерегайся, доброй -- не довѣряйся). И ужь если необходимость принудитъ довѣрять ей, прибавилъ безчеловѣчный мужъ: -- то довѣряйте все, кромѣ тайны.

-- Фи! сказала Віоланта, съ видомъ легкой досады; она очень хорошо знала характеръ своего отца, чтобы буквально понимать его ужасныя сентенціи: -- зачѣмъ такъ говорить, padre carissimo! Развѣ вы не довѣряете мнѣ вашей тайны?

-- Тебѣ! Котенокъ еще не кошка, и дѣвочка еще не женщина. Кромѣ того, тайна уже была тебѣ извѣстна, и мнѣ не зачѣмъ было затрудняться. Успокойся, дитя мое: Джемима въ настоящее время не поѣдетъ съ нами. Собери, что хочешь взять съ собой. Мы выѣдемъ отсюда ночью.

Не дожидая отвѣта, Риккабокка поспѣшилъ уйти. Твердымъ шагомъ выступилъ онъ на террасу и подошелъ къ женѣ.

-- Anima тіа, сказалъ ученикъ Макіавелли, скрывая подъ самыми нѣжными словами самыя жестокія, безчеловѣчныя намѣренія (въ это время онъ на самомъ дѣлѣ руководствовался своей любимой итальянской пословицей: не приласкавъ лошака или женщины, ничего не сдѣлаешь съ ними): -- anima тіа, вѣроятно, ты уже замѣтила, что Віоланта скучаетъ здѣсь до смерти.

-- Віоланта? О нѣтъ!

-- Да, душа души моей, она скучаетъ и въ добавокъ столько же свѣдуща въ музыкѣ, сколько я -- въ вашемъ рукодѣльѣ.

-- Она поетъ превосходно.

-- Точно такъ, какъ поютъ птички: противъ всѣхъ правилъ и безъ знанія потъ.... Будемъ говорить короче. О, сокровище моей души! я намѣренъ сдѣлать съ ней небольшое путешествіе, быть можетъ, въ Чельтенэмъ или Брайтонъ -- мы увидимъ это.

-- Съ тобой, Альфонсо, я готова ѣхать куда угодно. Когда мы отправимся?

-- Мы выѣдемъ сегодня въ ночь; но, какъ ни ужасно разлучаться съ тобой....

-- Со мной! прервала Джемима и закрыла лицо свое руками.

Риккабокка, самый хитрый и самый неумолимый человѣкъ въ своихъ правилахъ, при видѣ этой безмолвной горести совершенно потерялъ всю свою твердость. Съ чувствомъ искренней нѣжности, онъ обнялъ станъ Джемимы и на этотъ разъ забылъ всѣ свои пословицы.

-- Carissima, сказалъ онъ: -- не сокрушайся: мы скоро воротимся: притомъ же путешествіе сопряжено съ большими издержками: катающіеся камни не обростаютъ мхомъ; въ домѣ остается все наше хозяйство, за которымъ нужно присмотрѣть.

Мистриссъ Риккабокка тихо освободилась изъ объятій мужа. Она открыла лицо и отерла выступившія слезы.

-- Альфонсо, сказала она съ чувствомъ: -- выслушай меня. Все, что ты считаешь прекраснымъ, будетъ прекраснымъ и для меня. Но не думай, что я печалюсь потому собственно, что намъ предстоитъ разлука. Нѣтъ: мнѣ больно подумать, что, несмотря на годы, въ теченіе которыхъ я раздѣляла съ тобой вмѣстѣ всѣ радости и огорченія, въ теченіе которыхъ я постоянно думала только о томъ, какъ бы исполнить мой долгъ въ отношеніи къ тебѣ, и, конечно, желала, чтобъ ты читалъ мое сердце и видѣлъ въ немъ только себя и свою дочь,-- мнѣ больно подумать, что ты до сихъ поръ считаешь меня до такой степени недостойной твоего довѣрія, какъ и тогда, когда ты стоялъ подлѣ меня передъ алтаремъ.

-- Довѣрія! повторилъ изумленный Риккабокка: совѣсть сильно заговорила въ немъ:-- почему же ты говоришь: "довѣрія?" Въ чемъ же я не довѣрялъ тебѣ? Я увѣренъ, продолжалъ онъ, замѣтно стараясь прикрыть словами свою виновность:-- я съ увѣренностію могу сказать, что никогда не сомнѣвался въ твоей вѣрности, несмотря на то, что я ни болѣе, ни менѣе, какъ длинноносый, близорукій чужеземецъ; никогда не заглядывалъ въ твои письма; никогда не слѣдилъ за тобой въ твоихъ уединенныхъ прогулкахъ; никогда не останавливалъ потока твоихъ любезностей съ добрымъ мистеромъ Дэлемъ: никогда не держалъ у себя денегъ; никогда не повѣрялъ расходныхъ книгъ...

Мистриссъ Риккабокка не удостоила эти увертливыя выраженія даже улыбкой презрѣнія; мало того: она показывала видъ, что не слушаетъ ихъ.

-- Неужли ты думаешь, снова начала Джемима, прижавъ руку къ сердцу, чтобъ успокоить его волненія и не дать имъ возможности обнаружиться въ рыданіяхъ: -- неужли ты думаешь, что, при всѣхъ моихъ постоянныхъ стараніяхъ, размышленіяхъ и истязаніяхъ моего бѣднаго сердца, я не могла догадаться, чѣмъ лучше можно успокоить тебя или доставить тебѣ удовольствіе,-- неужли ты думаешь, что при всемъ этомъ я не могла замѣтить, въ такое продолжительное время, что ты открываешь свои тайны дочери своей, своему слугѣ, но не мнѣ? Не бойся, Альфонсо: въ этихъ тайпахъ ничего не можетъ быть дурного, пагубнаго; иначе ты не открылъ бы ихъ своей невинной дочери. Кромѣ того, неужли я не знаю твоего характера, твоей натуры? и неужли я не люблю тебя, потому что знаю ихъ? Я увѣрена, что ты оставляешь домъ по обстоятельствамъ, имѣющимъ связь съ этими тайнами.... Ты считаешь меня неосторожной, безразсудной женщиной. Ты не хочешь взять меня съ собой. Пусть будетъ по твоему. Я иду приготовить все для вашего отъѣзда. Прости меня, Альфонсо, если я огорчила тебя.

Мистриссъ Риккабокка пошла въ домъ. Въ эту минуту нѣжная ручка коснулась руки итальянца.

-- Папа, возможно ли противиться этому? Откройте ей все! умоляю васъ, откройте! Я такая же женщина и ручаюсь за скромность моей матери -- Будьте великодушнѣе всѣхъ другихъ мужчинъ -- вы, мой отецъ!

-- Diavolo! запрешь одну дверь, а другая открывается, простоналъ Риккабокка.-- Неужли ты не понимаешь меня? Раз въ ты не видишь, что всѣ эти предосторожности берутся для тебя?

-- Для меня! О, въ такомъ случаѣ не считайте меня до такой степени малодушною. Развѣ я не ваша дочь, развѣ не происхожу отъ людей, которые не знали, что такое страхъ?

Въ эту минуту Віоланта была величественна. Взявъ отца за руку, она тихо подвела его къ дверямъ, къ которымъ подходила мистриссъ Риккабокка.

-- Джемима, жена моя! прости, прости меня! воскликнулъ итальянецъ, котораго сердце давно уже было переполнено чувствомъ супружеской нѣжности и преданности: оно только ждало случая облегчить себя: -- поди сюда.... на грудь мою.... на грудь.... она долго оставалась закрытою.... для тебя она будетъ открыта теперь и навсегда.

Еще минута, и мистриссъ Риккабокка проливала тихія, отрадныя слезы на груди своего мужа. Віоланта, прекрасная примирительница, улыбалась на своихъ родителей и потомъ, съ чувствомъ глубокой признательности взглянувъ на небо, удалилась.