ГЛАВА LXXXII.

Немалаго труда стоило Джакеймо убѣдить своего господина поселиться въ домѣ, рекомендуемомъ Рандалемъ. Это происходило не потому, чтобы подозрѣнія изгнанника простирались далѣе подозрѣній Джакеймо, то есть, что участіе Рандаля въ положеніи отца возбуждалось весьма натуральнымъ и извинительнымъ влеченіемъ къ дочери: нѣтъ! но потому, что итальянецъ былъ чрезмѣрно гордъ -- порокъ весьма обыкновенный между людьми въ несчастіи. Ему не хотѣлось быть обязаннымъ чужому человѣку, онъ не хотѣлъ видѣть сожалѣнія къ себѣ въ тѣхъ людяхъ, которымъ извѣстно было, что въ своемъ отечествѣ онъ занималъ довольно высокое положеніе. Эти ложныя понятія о сохраненіи своего достоинства усиливали любовь Риккабокка къ своей дочери и его ужасъ къ своимъ врагамъ. Умные и добрые люди, при всѣхъ своихъ дарованіяхъ, при всей своей неустрашимости, пострадавъ отъ злыхъ людей, часто составляютъ весьма ложныя понятія о силѣ, которая одержала верхъ надъ ними. Въ отношеніи къ Пешьера, Джакеймо питалъ въ душѣ своей суевѣрный ужасъ, а Риккабокка, хотя и нисколько не преданный суевѣрію, но все же при одной мысли о своемъ врагѣ чувствовалъ, какъ по всему его тѣлу пробѣгала лихорадочная дрожь.

Впрочемъ, Риккабокка, въ сравненіи съ которымъ не нашлось бы ни одного человѣка, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, морально трусливѣе, боялся графа не какъ опаснаго врага, но какъ безсовѣстнаго наглеца. Онъ помнилъ удивительную красоту своего родственника, помнилъ власть, которую графъ такъ быстро пріобрѣталъ надъ женщинами. Риккабокка зналъ, до какой степени графъ былъ свѣдущъ и опытенъ въ искусствѣ обольщать и до какой степени былъ невнимателенъ къ упрекамъ совѣсти, которые удерживаютъ отъ гнусныхъ поступковъ. Къ несчастію, Риккабокка составилъ такое жалкое понятіе о характерѣ женщины, что въ глазахъ его даже непорочная и возвышенная натура Віоланты не служила еще достаточнымъ самосохраненіемъ отъ хитростей и наглости опытнаго и безсовѣстнаго интригана. Не удивительно, что изъ всѣхъ предосторожностей, какія онъ могъ бы предпринять, самою лучшею и не менѣе вѣрною казалось образованіе дружескихъ сношеній съ человѣкомъ, которому, судя по его словамъ, извѣстны были всѣ планы и дѣйствія графа, и который въ одну минуту могъ бы увѣдомить изгнанника, въ случаѣ, еслибъ открыли его убѣжище. "Предостереженіе есть вооруженіе", говорилъ онъ, повторяя пословицу, едва ли не общую всѣмъ націямъ. Но, несмотря на то, начиная, съ обычной дальновидностію, размышлять о тревожномъ извѣстіи, сообщенномъ ему Рандалемъ, и именно о томъ, что графъ ищетъ руки его Віоланты, Риккабокка усматривалъ, что, подъ видомъ такого искательства, скрывались какія нибудь болѣе сильныя личныя выгоды,-- и на чемъ же могли основываться эти выгоды, какъ не на вѣроятности, что Риккабокка непремѣнно получитъ прощеніе, и на желаніи графа сдѣлаться наслѣдникомъ имѣній, которыхъ, съ прощеніемъ Риккабокка. уже не будетъ имѣть права удерживать за собой. Риккабокка не зналъ объ условіи, на которомъ графъ пользовался доходами съ его имѣній. Онъ не зналъ, что эти доходы предоставлены были въ распоряженіе графа изъ милости, и то не навсегда: но въ то же время онъ очень хорошо понималъ душевныя свойства Пешьера, которыя служили поводомъ къ предположеніямъ такого рода, что графъ не сталъ бы свататься за его дочь, не имѣя въ виду богатаго приданаго, и что это сватовство ни подъ какимъ видомъ не имѣло цѣлію одного только примиренія. Риккабокка былъ совершенно увѣренъ -- а эта увѣренность увеличивала всѣ его опасенія -- что Пешьера не рѣшился бы, безъ особенныхъ побудительныхъ причинъ, искать съ нимъ свиданія, и что всѣ виды графа на Віоланту были мрачные, скрытные и корыстолюбивые. Его смущало и мучило недоумѣніе высказать откровенно Віолантѣ свои предположенія касательно угрожавшей опасности. Онъ объявилъ ей весьма неудовлетворительно, что всѣ мѣры для сохраненія своего инкогнито онъ предпринималъ собственно для нея. Сказать что нибудь болѣе было бы несообразно съ понятіями итальянца о женщинѣ и правилами Макіавелли! Да и въ самомъ дѣлѣ, можно ли сказать молоденькой дѣвицѣ: "въ Англію пріѣхалъ человѣкъ, который хочетъ непремѣнно получить твою руку. Ради Бога, берегись его: онъ удивительно хорошъ собой, онъ никогда не испытываетъ неудачи тамъ, гдѣ дѣло коснется женскаго сердца." " Cospetto!-- вскричалъ докторъ вслухъ, когда эти размышленія готовы были принять форму рѣчи. Подобныя предостереженія разстроили бы Корнелію, когда она была еще невинной дѣвой." Вслѣдствіе этого онъ рѣшился не говорить Віолантѣ ни слова о намѣреніяхъ графа, а вмѣсто того быть постоянно насторожѣ, и обратился вмѣстѣ съ Джакеймо въ зрѣніе и слухъ.

Домъ, выбранный Рандалемъ, понравился Риккабокка съ перваго взгляда. Онъ стоялъ на небольшомъ возвышеніи и совершенно отдѣльно отъ другихъ зданій; верхнія окна его обращены были на большую дорогу. Въ немъ помѣщалась нѣкогда школа, а потому онъ обнесенъ былъ высокими стѣнами, внутри которыхъ заключался садъ и зеленый лугъ, имѣвшій назначеніе для гимнастическихъ упражненій. Двери сада были необыкновенно толстыя, запирались желѣзными болтами и имѣли небольшое окошечко, открываемое и закрываемое по произволу: сквозь это окно Джакеймо могъ высматривать всѣхъ посѣтителей до пропуска ихъ въ двери.

Для домашней прислуги, нанята была, со всѣми предосторожностями, скромная женщина. Риккабокка отказался отъ своей итальянской фамиліи. Зная совершенно англійскій языкъ и свободно объясняясь на немъ, онъ безъ всякаго затрудненія могъ выдавать себя за англичанина. Онъ назвалъ себя мистеромъ Ричмаутъ (вольный переводъ фамиліи Риккабокка), купилъ ружье, пару пистолетовъ и огромную дворовую собаку. Устроившись такимъ образомъ, онъ позволилъ Джакеймо написать къ Рандалю нѣсколько строчекъ и сообщить ему о благополучномъ прибытіи.

Рандаль не замедлилъ явиться. Съ привычной способностью примѣняться къ обстоятельствамъ и развитымъ въ немъ до высшей степени притворствомъ, Рандаль успѣлъ понравиться мистриссъ Риккабокка и еще болѣе усилить прекрасное мнѣніе, составленное о немъ изгнанникомъ. Онъ разговорился съ Віолантой объ Италіи и ея поэтахъ, обѣщалъ ей купить книгъ и наконецъ началъ предварительные приступы къ ея сердцу, хотя и не такъ рѣшительно, какъ бы хотѣлось ему, потому что очаровательное величіе Віоланты отталкивало его, наводило на него невольный страхъ. Въ короткое время онъ сдѣлался въ домѣ Риккабокка своимъ человѣкомъ, пріѣзжалъ каждый день съ наступленіемъ сумерекъ, послѣ должностныхъ занятій, и уѣзжалъ поздно ночью. Послѣ пяти-шести дней ему казалось, что уже онъ сдѣлалъ во всемъ семействѣ громадный успѣхъ. Риккабокка внимательно наблюдалъ за нимъ и послѣ каждаго посѣщенія предавался глубокимъ размышленіямъ. Наконецъ, однажды вечеромъ, когда мистриссъ Риккабокка оставалась въ гостиной а Віоланта удалилась на покой, Риккабокка, набивая свою трубку, завелъ съ женой слѣдующій разговоръ:

-- Счастливъ тотъ, кто не имѣетъ дѣтей! Трижды счастливъ тотъ, кто не имѣетъ дочерей!

-- Что съ тобой, мой другъ Альфонсо? сказала мистриссъ Риккабокка, отрывая свои взоры отъ рукава, къ которому пришивала перламутровую пуговку, и обращая ихъ на мужа.

Она не сказала больше ни слова: это былъ самый сильный упрекъ, который она обыкновенно дѣлала циническимъ и часто неприличнымъ для женскаго слуха замѣчаніямъ мужа. Риккабокка закурилъ трубку, сдѣлалъ три затяжки и снова началъ:

-- Одно ружье, четыре пистолета и дворовый песъ, по кличкѣ Помпей, растрепали бы на мелкіе куски хоть самого Юлія Кесаря.

-- Да, дѣйствительно, этотъ Помпей ѣстъ ужасно много, простосердечно сказала мистриссъ Риккабокка.-- Но скажи, Альфонсо, легче ли тебѣ на душѣ при всѣхъ этихъ предостереженіяхъ?

-- Нѣтъ, они нисколько не облегчаютъ меня, сказалъ Риккабокка, съ глубокимъ вздохомъ.-- Объ этомъ-то я и хотѣлъ поговорить. Для меня подобная жизнь самая несносная,-- жизнь, унижающая достоинства человѣка,-- для меня, который проситъ у неба одного только сохраненія своего достоинства и своего спокойствія. Выйди Віоланта замужъ, и тогда не нужно бы мнѣ было ни ружей, ни пистолетовъ, ни Помпея. Вотъ что облегчило бы мою душу! cara тіа, Помпей облегчаетъ только мою кладовую.

Въ настоящее время Риккабокка былъ откровеннѣе съ Джемимой, чѣмъ съ Віолантой. Довѣривъ ей одну тайну, онъ имѣлъ побудительныя причины довѣрять ей и другія, и вслѣдствіе этого высказалъ всѣ свои опасенія касательно графа ди-Пешьера.

-- Конечно, отвѣчала Джемима, оставляя свою работу и нѣжно взявъ за руку мужа: -- если ты, другъ мой, до такой степени боишься (хотя, откровенно тебѣ сказать, я не вижу основательной причины къ подобной боязни),-- если ты боишься этого злого и опаснаго человѣка, то ничего бы не могло быть лучше, какъ видѣть нашу милую Віоланту за хорошимъ человѣкомъ.... потому я говорю за хорошимъ, что, выйдя за одного, она уже не можетъ выйти за другого.... и тогда всякая боязнь касательно этого графа, какъ ты самъ говоришь, исчезнетъ.-- Ты объясняешь дѣло превосходно. Послѣ этого какъ не сказать, что, открывая передъ женой свою душу, мы испытываемъ безпредѣльно отрадное чувство, возразилъ Риккабокка.

-- Но, сказала жена, наградивъ мужа признательнымъ поцалуемъ: -- но гдѣ и какимъ образомъ можемъ мы найти мужа, который бы соотвѣтствовалъ званію твоей дочери?

-- Ну, такъ и есть, такъ и есть! вскричалъ Риккабокка, отодвигаясь съ своимъ стуломъ въ отдаленный конецъ комнаты: -- вотъ и открывай свою душу! Это все равно, что открыть крышку ларчика Пандоры: открылъ тайну -- и тебѣ измѣнили, погубили тебя, уничтожили.

-- Почему же такъ? вѣдь здѣсь нѣтъ ни души, кто бы могъ подслушать насъ! сказала мистриссъ Риккабокка, утѣшающимъ тономъ.

-- Это случай, сударыня, что здѣсь нѣтъ ни души! Если вы сдѣлаете привычку выбалтывать чью нибудь тайну, когда подлѣ васъ нѣтъ постороннихъ людей, то, скажите на милость, какимъ образомъ вы удержите себя отъ щекотливаго желанія разболтать ее цѣлому свѣту? Тщеславіе, тщеславіе,-- женское тщеславіе! Женщина не можетъ обойтись безъ званія,-- никогда не можетъ!

И докторъ продолжалъ говорить въ этомъ тонѣ болѣе четверти часа, когда мистриссъ Риккабокка успѣла наконецъ успокоить его неоднократными и слезными увѣреніями, что она не рѣшится прошептать даже самой себѣ, что ея мужъ имѣлъ какое нибудь другое званіе, кромѣ званія доктора.

Риккабокка, сомнительно покачавъ головой, снова началъ:

-- Я давно уже все кончилъ съ пышностію и претензіями на громкое имя. Кромѣ того, молодой человѣкъ -- джентльменъ по происхожденію и, кажется, въ хорошихъ обстоятельствахъ; въ немъ много энергіи и скрытнаго честолюбія; онъ родственникъ преданнаго друга лорда л'Эстренджа и, по видимому, всей душой преданъ Віолантѣ. Я не вижу никакой возможности устроить это дѣло лучше. Мало того: если Пешьера страшится моего возвращенія въ отечество, то чрезъ этого молодого человѣка я узнаю, какимъ образомъ и какія лучше принять мѣры для своего спокойствія.... Признательность, мой другъ, есть самое главное достоинство благороднаго человѣка!

-- Значитъ, ты говоришь о мистерѣ Лесли?

-- Конечно о комъ же другомъ стану говорить я?

Мистриссъ Риккабокка задумчиво склонила голову къ ладони правой руки.

-- Хорошо, что ты сказалъ мнѣ объ этомъ: я буду наблюдать за нимъ другими глазами.

-- Anima тіа, я не вижу, какимъ образомъ перемѣна твоихъ глазъ можетъ измѣнить предметъ, на который они смотрятъ! произнесъ Риккабокка, выколачивая пепелъ изъ трубки.

-- Само собою разумѣется, что предметъ измѣняется, когда мы смотримъ на него съ различныхъ точекъ зрѣнія, отвѣчала Джемима, весьма скромно.-- Вотъ эта нитка, напримѣръ, имѣетъ прекрасный видъ, когда я смотрю на нее и намѣреваюсь пришить пуговку, но она никуда не годится, еслибъ вздумали привязать на ней Помпея въ его канурѣ.

-- Клянусь честью, воскликнулъ Риккабокка, съ самодовольной улыбкой: -- вашъ разговоръ принимаетъ форму разсужденія съ поясненіями.

-- А когда мнѣ должно будетъ, продолжала Джемима смотрѣть на человѣка которому предстоитъ составить на всю жизнь счастіе этого неоцѣненнаго ребенка, то могу ли я смотрѣть на него тѣми глазами, какими смотрѣла на него, какъ на нашего вечерняго гостя? О, повѣрь мнѣ, Альфонсо, я не выставляю себя умнѣе тебя; но когда женщина начнетъ разбирать человѣка, будетъ отъискивать въ немъ прекрасныя качества, разсматривать его чистосердечіе, его благородство, его душу,-- о, повѣрь мнѣ, что она бываетъ тогда умнѣе самаго умнаго мужчины.

Риккабокка продолжалъ глядѣть на Джемиму съ непритворнымъ восторгомъ и изумленіемъ. И, дѣйствительно, съ тѣхъ поръ, какъ онъ открылъ душу свою прекрасной половинѣ, съ тѣхъ поръ, какъ онъ началъ довѣрять ей свои тайны, совѣтоваться съ ней, ея умъ, по видимому, оживился, ея душа развернулась.

-- Другъ мой, сказалъ мудрецъ: -- клянусь, Макіавелли былъ глупецъ въ срависніи съ тобой. А я былъ нечувствителенъ какъ стулъ, на которомъ сижу, чтобы отказывать себѣ въ теченіе многихъ лѣтъ въ утѣшеніи и въ совѣтахъ такой... одно только -- corpo de Вассо!-- забудь навсегда о высокомъ званіи.... за тѣмъ пора на покой!

-- Не аукай, пока въ лѣсъ не войдешь! произнесъ неблагодарный, недовѣрчивый итальянецъ, зажигая свѣчу въ своей спальнѣ.