ГЛАВА СІХ.
-- Поднеси свѣчку поближе, сказалъ Джонъ Борлей: -- еще поближе.
Леонардъ повиновался и поставилъ свѣчку на маленькій столикъ у изголовья больного.
Умъ Борлея былъ уже замѣтно разстроенъ, но въ самомъ бреду его была нѣкоторая послѣдовательность. Горацій Вальполь говорилъ, что "желудокъ его переживетъ его". То, что пережило въ Борлеѣ все остальное, былъ его неукротимый геній. Борлей задумчиво посмотрѣлъ на тихо пылавшій огонь свѣчи.
-- Вотъ что никогда не умираетъ, произнесъ онъ: -- что живетъ вѣчно!
-- Что такое?
-- Свѣтъ!-- Борлей проговорилъ это съ какимъ-то усиліемъ и, отвернувшись отъ Леонарда, сталъ опять смотрѣть на пламя.-- Въ центральномъ свѣтилѣ мірозданія, въ томъ великомъ солнцѣ, которое озаряетъ полъ-вселенной, и въ грошовой лампѣ голоднаго писаки блеститъ одинъ и тотъ же цвѣтъ стихій. Свѣтъ -- въ мірозданіи, мысль -- въ душѣ.... ахъ! ахъ! полно съ своими сравненіями! Погаси свѣчку! Но ты не можешь угасить свѣта; глупецъ, онъ убѣгаетъ твоихъ глазъ, но продолжаетъ озарять пространство. Погибнутъ міры, солнца совратятся съ путей своихъ, матерія и духъ обратятся въ ничто прежде, чѣмъ явленія, которыя порождаютъ это ничтожное пламя, исчезающее отъ дуновенія ребенка, потеряютъ способность производить новый свѣтъ. Да и могутъ ли они потерять эту способность! Нѣтъ, это необходимость, это долгъ на пути творенія!-- Борлей грустно улыбнулся и отвернулся на нѣсколько минутъ къ стѣнѣ.
Это была вторая ночь, которую Леонардъ проводилъ безъ сна у изголовья больного. Положеніе Борлея замѣтно становилось хуже и хуже. Немного дней, можетъ быть нѣсколько часовъ оставалось ему жить.
-- Я боюсь, не развратилъ ли я тебя худымъ примѣромъ, сказалъ онъ, съ нѣкоторымъ юморомъ, который превратился въ паѳосъ, когда онъ прибавилъ: -- эта мысль терзаетъ меня!
-- О, нѣтъ, нѣтъ, вы сдѣлали мнѣ много добра.
-- Говори это, повторяй это чаще, сказалъ Борлей, съ важнымъ видомъ: -- отъ этого мнѣ легко дѣлается на сердцѣ.
Онъ выслушалъ исторію Леонарда съ глубокимъ вниманіемъ и охотно заговаривалъ съ нимъ о маленькой Гэленъ. Онъ угадалъ сердечную тайну молодого человѣка и ободрялъ его надежды, скрывавшіяся за длиннымъ рядомъ опасеній, отчаянія и грусти. Борлей никогда не заводя жъ серьёзно рѣчи о своемъ раскаяніи; не въ его характерѣ было говорить съ должною важностію о вещахъ, которыхъ высокое значеніе онъ наиболѣе сознавалъ.
-- Я однажды смотрѣлъ, началъ онъ: -- на корабль во время бури. День былъ мглистый, мрачный, и корабль, со всѣми своими мачтами, представлялся моимъ взорамъ въ борьбѣ съ волнами на смерть. Наступила темная ночь, и я могъ только изрѣдка находить его на мрачномъ фонѣ бурной картины. Къ разсвѣту появились звѣзды: я снова увидѣлъ корабль... онъ уже былъ разбитъ совершенно.... онъ шелъ ко дну точно такъ же, какъ потухали одна за другою звѣзды на небѣ.
Въ этотъ вечеръ Борлей вообще былъ въ хорошемъ расположеніи духа и говорилъ много съ своимъ обычнымъ краснорѣчіемъ и юморомъ. Между прочимъ онъ упомянулъ съ замѣтнымъ участіемъ о поэтическихъ опытахъ и разныхъ другихъ рукописныхъ сочиненіяхъ, оставленныхъ въ домѣ какимъ-то прежнимъ жильцомъ.
-- Я сталъ было писать для развлеченіи романъ, заимствуя содержаніе изъ этихъ матеріаловъ, сказалъ онъ.-- Они могутъ послужить и тебѣ въ пользу, собратъ по ремеслу. Я сказалъ уже мистриссъ Гудайеръ, чтобы она отнесла эти бумаги къ тебѣ въ комнату. Между ними есть дневникъ -- дневникъ женщины; онъ произвелъ на меня сильное впечатлѣніе. Страницы этого дневника напомнили мнѣ бурныя происшествія моей собственной жизни и великія міровыя катастрофы, совершавшіяся въ этотъ періодъ времени. Въ свой хроникѣ, о юный поэтъ, было столько генія, силы мысли и жизненности, разработанныхъ, развитыхъ, сколько потратилъ, разбросалъ ихъ по свѣту одинъ негодяй, по имени Джонъ Борлей!
Леонардъ стоялъ у постели больного, а мистриссъ Гудайеръ, не обращавшая особеннаго вниманія на слова Борлея и думавшая только о физической сторонѣ его существа, мочила въ холодной водѣ перевязки, намѣреваясь прикладывать ему къ головѣ. Но когда она подошла къ больному и стала уговаривать его употребить ихъ въ дѣло, Борлей приподнялся и оттолкнулъ ихъ.
-- Не нужно, сказалъ онъ лаконически и недовольнымъ голосомъ, мнѣ теперь лучше. Я и этотъ усладительный свѣтъ понимаемъ другъ друга; я вѣрю всему, что онъ говоритъ мнѣ. Да, да, я еще не совсѣмъ помѣшался.
Онъ смотрѣлъ такъ ласково, такъ нѣжно въ лицо доброй женщины, любившей его какъ сына, что она зарыдала. Онъ привлекъ ее къ себѣ и поцаловалъ ее въ лобъ.
-- Перестань, перестань, старушка, сказалъ онъ, съ чувствомъ.
-- Не забудь разсказать послѣ нашимъ, какъ Джонъ Борлей то-и-дѣло удилъ одноглазаго окуня, который ему, однако, не дался, и когда у него не стало прикормки и леса порвалась, какъ ты помогала бѣдному рыбаку. Можетъ быть, найдется еще на свѣтѣ нѣсколько добрыхъ людей, которые съ удовольствіемъ услышатъ, что бѣдный Борлей не околѣлъ гдѣ нибудь въ оврагѣ. Поцалуй меня еще разъ, и ты, добрый мальчикъ, тоже. Теперь, Богъ да благословитъ васъ, оставьте меня, мнѣ нужно уснуть.
Борлей опустился на подушки. Старушка хотѣла унести свѣчку. Онъ повернулся съ неудовольствіемъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, пробормоталъ онъ:-- пусть будетъ передо мной свѣтъ до послѣдней минуты.
Протянувъ руку, онъ откинулъ въ сторону и занавѣсъ кровати, такъ что свѣтъ падалъ ему прямо въ лицо. Черезъ нѣсколько минутъ онъ заснулъ, дыша спокойно и правильно какъ ребенокъ.
Старушка отерла слезы и вывела потихоньку Леонарда въ сосѣднюю комнату, гдѣ для него была приготовлена постель. Онъ не выходилъ изъ дому съ тѣхъ поръ, какъ явился туда съ докторомъ Морганомъ.
-- Вы молоды, сэръ, сказала она: -- а молодымъ сонъ необходимъ. Прилягте немного --я васъ позову, когда онъ проснется....
-- Нѣтъ я не могу спать, и буду вмѣсто васъ сидѣть у постели больного.
Старушка покачала головою.
-- Я должна присутствовать при немъ въ послѣдніе минуты его жизни; я знаю, впрочѣмъ, что онъ будетъ очень недоволенъ, когда, открывъ глаза, увидитъ меня передъ собою, потому что и послѣднее время онъ сдѣлался очень заботливымъ въ отношеніи къ другимъ.
-- Ахъ, если бы онъ столько же думалъ о самомъ себѣ! проговорилъ Леонардъ.
Онъ сѣлъ при этомъ къ столу, опершись на который, онъ разбросалъ бумаги, лежавшія тамъ. Онѣ упали на полъ съ глухимъ унылымъ звукомъ, напоминавшимъ вздохъ.
-- Что это? сказалъ онъ, вставая.
Старушка подняла рукописи и бережно отерла ихъ.
-- Ахъ, сэръ, онъ просилъ меня положить сюда эти бумаги. Онъ думалъ, что вы развлечетесь ими въ случаѣ, если бы вамъ пришлось сидѣть у его постели и не спать. Онъ подумалъ также и обо мнѣ, потому что мнѣ такъ жаль было разставаться съ молодой леди, которой нѣтъ уже нѣсколько лѣтъ. Она была почти мнѣ столько же дорога, сколько и онъ, можетъ быть даже дороже до нынѣшняго времени.... когда... мнѣ приходится скоро потерять его.
Леонардъ отвернулся отъ бумагъ, не обративъ никакого вниманія на ихъ содержаніе; онѣ не представляли ему въ подобную минуту ничего любопытнаго.
Старушка продолжала:
-- Можетъ быть, она только предшествовала ему на небеса; она и смотрѣла не жилицей на бѣломъ свѣтѣ. Она оставила насъ неожиданно. Отъ нея осталось много вещей, кромѣ этихъ бумагъ. Вы никогда ее слыхали о ней, сэръ? прибавила она, съ какой-то наивностью.
-- О ней? о комъ это?
-- Развѣ мистеръ Джонъ не называлъ вамъ ее по имени.... ее, мою милую.... дорогую.... мистриссъ Бертрамъ.
Леонардъ вздрогнулъ: это было то самое имя, которое напечатлѣлось въ его памяти со словъ Гарлея л'Эстренджа.
-- Бертрамъ! повторилъ онъ: и вы въ этомъ увѣрены?
-- О, да, сэръ! А нѣсколько лѣтъ послѣ того она оставила насъ, и мы о ней болѣе ничего не слыхали; потомъ присланъ былъ на ея имя пакетъ изъ за моря, сэръ. Мы получили его, и Борлей старался распечатать его, чтобъ узнать что нибудь изъ этихъ бумагъ; но все было написано на какомъ-то иностранномъ языкѣ, такъ что мы ее могли прочитать ни слова.
-- Не у васъ ли еще этотъ пакетъ? Пожалуста, покажите мнѣ его. Онъ можетъ быть очень важенъ. Завтра все объяснится; теперь же я не въ состояніи объ этомъ и думать. Бѣдный Борлей!
Посреди размышленій, въ которыя Леонардъ за тѣмъ погрузился, слабый крякъ поразилъ слухъ его. Онъ вздрогнулъ и съ предчувствіемъ чего-то дурного бросился въ сосѣднюю комнату. Старушка стояла на колѣняхъ у постели, держа руку Борлея и съ грустію смотря ему въ лицо. Леонарду было довольно одного взгляда. Все было кончено. Борлей заснулъ на вѣки, заснулъ спокойно, безъ ропота и стенаній.
Глаза его были полу-открыты, съ выраженіемъ того душевнаго мира, которыя иногда смерть оставляетъ за собою; они все еще были обращены къ свѣту; свѣчи горѣли ярко. Леонардъ опустилъ занавѣси кровати, и когда сталъ покрывать лмцо покойнаго, замкнутыя уста Борлея, какъ будто улыбаясь, произносили послѣднее прости.
Леонардъ стоялъ возлѣ праха своего друга и старался уловить на лицѣ его, въ загадочной предсмертной улыбкѣ, послѣдній проблескъ души, который еще не изгладился тамъ совершенно; потомъ, черезъ нѣсколько минутъ, онъ вышелъ въ сосѣднюю комнату такъ тихо и осторожно, какъ будто боялся разбудить усопшаго. Несмотря на утомленіе, которое онъ испытывалъ, онъ не думалъ о снѣ. Онъ сѣлъ къ маленькому столу и, склонивъ голову на руку, погрузился въ начальныя размышленія. Между тѣмъ время проходило. Внизу пробили часы. Въ домѣ, гдѣ лежитъ тѣло покойника, самый звукъ часовъ получаетъ какой-то торжественный характеръ. Душа, которая только что оставила этотъ міръ, улетѣла далеко за предѣлы времени... Безотчетный, суевѣрный страхъ сталъ постепенно овладѣвать молодымъ человѣкомъ. Онъ вздрогнулъ и съ какимъ-то усиліемъ поднялъ глаза къ небу. Мѣсяцъ уже скрывался на сводѣ небесномъ: сѣрый, туманный отблескъ разсвѣта едва проникалъ сквозь оконныя стекла въ комнату, гдѣ стояло тѣло. Тамъ, близъ угасающаго камина, Леонардъ замѣтилъ женщину, тихо рыдавшую и забывшую, казалось, о снѣ. Онъ подошелъ къ ней сказать нѣсколько словъ утѣшенія; она пожала его руку и попросила оставить ее. Леонардъ понялъ ее. Она не искала другого утѣшенія, кромѣ облегченія, которое приносили ей слезы. Онъ опять воротился въ свою комнату, и глаза его остановились въ эту минуту на бумагахъ, которыхъ онъ до тѣхъ поръ не замѣчалъ. Отчего же сердце его перестало биться при этомъ? отчего кровь закипѣла у чего въ жилахъ? Почему онъ схватилъ эти бумаги трепетною рукою, положилъ ихъ опять на столъ, остановился, какъ будто желая собраться съ силами, и опять обратилъ все свое вниманіе на эти листки? Онъ узналь тутъ памятный для него почеркъ, тѣ красивыя, изящныя буквы, отличавшіяся какою-то особенною женственною граціей, одинъ взглядъ на которыя составилъ для него эпоху еще въ годы дѣтства. При видѣ этихъ страницъ образъ таинственной Норы снова представился ему. Онъ ощутилъ присутствіе матери. Онъ подошелъ къ двери, осторожно затворилъ ее, какъ будто изъ зависти ко всякому постороннему существу, которое бы вздумало проникнуть въ этотъ міръ тѣней, какъ будто желая быть наединѣ съ своимъ призракомъ. Мысль, написанная въ пору свѣжей, ясной жизни, возникающая вновь передъ нами въ то уже время, когда рука, излагавшая ее, и сердце, сочувствовавшее ей, давно превратились въ прахъ, становится настоящимъ призракомъ.
Всѣ эти бумаги, лежавшія теперь въ безпорядкѣ, были когда-то сшиты; онѣ распались, по видимому, въ рукахъ неосторожнаго Борлея; но и теперь послѣдовательность ихъ могла быть скоро опредѣлена. Леонардъ тотчасъ понялъ, что это составляло родъ журнала,-- впрочемъ, не настоящій дневникъ въ собственномъ смыслѣ слова, такъ какъ въ немъ не всегда говорилось о происшествіяхъ какого нибудь дня; здѣсь случались пропуски во времени и вообще не было непрерывнаго повѣствованія. Иногда, вмѣсто прозы, тутъ попадалась наскоро набросанные стихотворные отрывки, вылившіеся прямо изъ сердца; иногда разсказъ оставался неочерченнымъ вполнѣ, а лишь обозначался одною рѣзкою частностію, однимъ восклицаніемъ горя или радости. Повсюду вы нашли бы тутъ отпечатки натуры въ высшей степени воспріимчивой, и вездѣ, гдѣ геній проявлялся здѣсь, то облекался въ такую безъискусственную форму, что вы не назвали бы все это произведеніемъ генія, а скорѣе -- мгновеннаго душевнаго движенія, отдѣльнаго впечатлѣнія. Авторъ дневника не говорилъ о себѣ въ первомъ лицѣ. Дневникъ начинался описаніями и короткими разговорами, веденными такими лицами, имена которыхъ были означены начальными буквами. Все сочиненіе отличалось простою, чистосердечною свѣжестію и дышало чистотою и счастіемъ, точно небосклонъ при восхожденіи солнца. Юноша и дѣвица скромнаго происхожденія, послѣдняя почти еще ребенокъ, оба самоучки, странствуютъ по вечерамъ въ субботу по полянъ, покрытымъ росою, вблизи суетливаго города, въ которомъ постоянно кипитъ дѣятельность. Вы тотчасъ замѣчаете, хотя писавшій, кажется, не хотѣлъ выразить этого, какъ воображеніе дѣвушки паритъ къ небесамъ, далеко за предѣлы понятій ея спутника. Онъ лишь предлагаетъ вопросы, отвѣчаетъ она; и при этомъ вы невольно убѣждаетесь, что юноша любитъ дѣвицу, хотя любитъ напрасно. Леонардъ узнаетъ въ этомъ юношѣ неотесаннаго, недоучившагося грамотѣя, деревенскаго поэта Марка Фэрфильда. Потомъ повѣствованіе прерывается; слѣдуютъ отдѣльныя мысли и замѣтки, которыя указываютъ уже на дальнѣйшее развитіе понятій въ авторѣ, на зрѣлость его воэраста. И хотя оттѣнокъ простосердечія остается, но признаки счастія блѣднѣе и блѣднѣе отпечатлѣваются на страницахъ.
Леонардъ нечувствительно пришелъ къ убѣжденію, что жизнь автора вступала съ этого времени въ новую фазу. Здѣсь не представлялись уже болѣе сцены скромной, рабочей деревенской жизни. Какой-то прекрасный, загадочный образъ является въ описаніи субботнихъ вечеровъ. Нора любитъ представлять этотъ образъ: онъ постоянно присущъ ея генію, онъ овладѣваетъ ея фантазіей; это такой образъ, который она, будучи отъ природы одарена художественнымъ тактомъ, признаетъ принадлежащимъ роскошной, возвышенной сферѣ изящнаго. Но сердце дѣвицы еще не проснулось для чувства. Новый образъ, созданный ею, кажется однихъ съ нею лѣтъ; можетъ быть, онъ даже моложе, потому что здѣсь описывается мальчикъ съ роскошными, прелестными кудрями, съ глазами, никогда не подернутыми облакомъ грусти и взирающими на солнце прямо, подобно глазамъ орленка,-- съ жилами до того полными кипучей крови, что въ минуты радости кровь эта готова, кажется, брызнуть съ нервами, дрожащими при мысли о славѣ, съ откровенною, неиспорченною душою, возвышающеюся надъ предразсудками свѣта, котораго она почти не знаетъ. Леонарда сильно интересовало, кто бы могъ быть этотъ мальчикъ. Но онъ боялся вмѣстѣ съ тѣмъ и доискиваться. Замѣтно, хотя объ этомъ и не говорится ясно, что подобное сообщество пугаетъ автора. Впрочемъ, любовь тутъ проявляется не обоюдно. Съ ея стороны -- это нѣжная привязанность сестры, участіе, удивленіе, благодарность, но вмѣстѣ съ тѣмъ нѣкотораго рода гордость или боязнь, которая не даетъ любви простора.
Тутъ любопытство Леонарда еще болѣе усилилось. Неужели это были такія черты, которыя простую лишь загадку превратили въ убѣжденіе? неужели ему суждено было, послѣ длиннаго ряда лѣтъ, узнать воспріимчиваго мальчика въ этомъ великодушномъ покровителѣ?
Отрывки разговора начинаютъ между тѣмъ образовывать пылкую, страстную натуру съ одной стороны и чистосердечное восхищеніе съ другой, смѣшанное съ сожалѣніемъ, неспособнымъ къ симпатіи. Какое-то различіе къ общественномъ положеніи обоихъ становится замѣтнѣе; это различіе поддерживаетъ добродѣтель, но вмѣстѣ и скрываетъ привязанность существа, ниже поставленнаго судьбою. За тѣмъ нѣсколько совѣтовъ, прерываемыхъ рыданіями,-- совѣтовъ, произнесенныхъ надъ вліяніемъ уязвленныхъ и униженныхъ чувствъ,-- совѣтовъ, полныхъ сознанія власти, какъ будто родитель автора вмѣшивался въ дѣло, задавалъ вопросы, упрекалъ, увѣщевалъ. Впрочемъ, становилось очевиднымъ, что этотъ союзъ сердецъ былъ далекъ отъ преступленія; онъ привелъ, правда, къ побѣгу, но все-таки съ цѣлію брака. Вслѣдъ за тѣмъ замѣтки становились короче, какъ будто подъ вліяніемъ какого-то рѣшительнаго намѣренія. Далѣе слѣдовало мѣсто до того трогательное, что Леонардъ невольно плакалъ, перечитывая его. То было описаніе дня, проведеннаго дома передъ какимъ-то печальнымъ разставаньемъ. Здѣсь является передъ нами гордая и нѣсколько тщеславная, но нѣжная и заботливая мать, еще болѣе нѣжный, но менѣе предъусмотрительный отецъ. Наконецъ описывалась сцена между дѣвушкою и ея первымъ деревенскимъ поклонникомъ, заключалась она такъ: "она положила руку М. въ руку своей сестры и сказала: вы любили меня только воображеніемъ, любите ее сердцемъ", вслѣдъ за тѣмъ оставила обрученныхъ въ нѣмомъ удивленіи. Леонардъ: вздохнулъ. Онъ понялъ теперь, какимъ образомъ Маркъ Фэрфильдъ видѣлъ въ обыкновенныхъ, дюжинныхъ свойствахъ своей жены отпечатокъ души и качествъ своей сестры.
Немного словъ произнесено было при прощаніи, но эти слова замѣняли цѣлую картину. Длинная, незнакомая дорога, которая тянется далеко-далеко -- къ холодному, равнодушному городу. Двери дома, отворенныя на безлюдную улицу, старыя съ обнаженными верхушками деревья у крыльца и вороны, летающія вокругъ нихъ и призывающія карканьемъ своихъ птенцевъ. За тѣмъ слѣдовали отрывки грустно настроенныхъ стиховъ и нѣкоторый размышленія, также носящій печальный колоритъ.
Писавшая эти строки была въ Лондонѣ. Лицо, до тѣхъ поръ невидѣнное, показывается на страницахъ дневника. Его называютъ просто "Онъ", какъ будто единственнаго представителя миріадъ существъ, которыя шествуютъ по землѣ. Первое же описаніе этой замѣчательной личности даетъ понятіе о сильномъ впечатлѣніи, произведенномъ ею на воображеніе писавшей. Личность эта была украшена цвѣтами вымысла; она являлась здѣсь какъ контрастъ съ деревенскимъ мальчикомъ, привязанность котораго прежде внушала боязнь, сожалѣніе, а теперь почти забылась: здѣсь черты приведены съ болѣе важными, серьёзными, хотя также чистосердечными пріемами -- здѣсь залогъ, который внушаетъ уваженіе, здѣсь взоры и уста, выражающіе соединеніе достоинства и воли. Увы! писавшая свой дневникъ обманывала себя, и вся прелесть очарованія заключалась въ контрастѣ не съ прежнимъ предметомъ ея привязанности, а съ ея собственнымъ характеромъ. Но теперь, оставивъ Леонарда прокладывать себѣ дорогу посреди лабиринта этого повѣствованія, передадимъ читателю и то, чего Леонардъ не могъ дознаться самъ изъ лежавшихъ передъ нимъ бумагъ.