ГЛАВА II.
Заключивъ этотъ договоръ, батюшка оставилъ всѣ свои занятія; онъ посвятилъ мнѣ всѣ свои мысли, и, своей кроткой мудростью, стараясь отвлечь меня отъ преслѣдовавшей меня идеи, искалъ въ своей пространной книжной аптекѣ лекарствъ, которыя измѣнили-бы систему моихъ мыслей. И едва-ли приходило ему на умъ, что его собственная нѣжность и мудрость дѣйствовали противъ него, потому-что при всякомъ новомъ его усиліи сердце мое громко говорило: "Не для того-ли, батюшка, рвусь я отъ тебя въ чужбину, чтобы вознаградить тебя за твою нѣжность и прославить твою мудрость?"
Два мѣсяца прошли, и отецъ мой, видя, что стрѣлка неизмѣнно обращается къ материку Австраліи, сказалъ мнѣ:
-- Ступай, успокой свою мать. Я сказалъ ей о твоемъ намѣреніи и подкрѣпилъ его моимъ согласіемъ, потому-что и самъ теперь убѣдился, что оно принесетъ тебѣ пользу.
Я нашелъ матушку въ комнаткѣ, которую она устроила себѣ возлѣ отцова кабинета. Въ этой комнатѣ было что-то такое, какой-то паѳосъ, котораго я не умѣю выразить словами: въ ея цѣломъ ясно выражалась мягкая, кроткая, женственная душа моей матери. Съ какой заботливостью перенесла она изъ кирпичнаго дома и размѣстила здѣсь всѣ эти милыя ей воспоминанія прошедшаго: черный силуэтъ моего отца въ полномъ академическомъ нарядѣ, въ токѣ и мантіи (какъ это онъ согласился позировать?), въ рамкѣ и за стекломъ на почетномъ мѣстѣ надъ каминомъ, и ребяческіе эскизы мои въ Эллинскомъ институтѣ; мои первые опыты сепіей и тушью, висѣвшіе по стѣнамъ, возвращали ее, когда она задумчиво сидѣла тутъ въ сумерки, къ тому счастливому времени, когда они съ Систи бросали другъ въ друга полевыя астры; тутъ-же, подъ стекляннымъ колпакомъ и тщательно вытираемая каждый день ея собственной рукою, стояла маленькая ваза, купленная Систи на деньги, вырученныя изъ продажи коробочки съ домино, при достопамятномъ случаѣ, когда онъ узналъ, какъ дурное поправляется хорошимъ. Въ одномъ углу было небольшое деревенское фортепіано, которое я помнилъ всю жизнь мою, старомодное, съ дребезжащимъ голосомъ, обличавшимъ близость разрушенія: оно связалось для меня съ такими мелодіями, какихъ мы послѣ дѣтства никогда болѣе не слышимъ! А на скромныхъ полкахъ, такъ нарядно разукрашенныхъ лентами, кистями и шелковыми снурками, стояла матушкина библіотека, говорившая сердцу болѣе, чѣмъ всѣ эти холодные премудрые поэты, которыхъ души отецъ вызывалъ въ своей Иракліи. Тутъ была: библія, на которую я, еще не умѣя читать, смотрѣлъ съ какимъ-то неопредѣленнымъ страхомъ и любовью, когда она лежала открытая на колѣняхъ моей матери, толковавшей мнѣ ея истины сладкимъ и важнымъ голосомъ,-- собранные всѣ вмѣстѣ мои первые учебники, и, въ голубомъ съ золотомъ переплетѣ, тщательно обернутомъ въ бумагу, "стихотворенія Каупера", подарокъ моего отца въ то-время, когда онъ ухаживалъ за моей матерью,-- драгоцѣнный кладъ, котораго я даже не имѣлъ права трогать и который матушка вынимала только въ дни тяжелыхъ испытаній супружеской жизни, если, напримѣръ, съ разсѣянныхъ устъ ученаго срывалось какое-нибудь неласковое слово. И всѣ эти бѣдные пенаты, всѣ, казалось, глядѣли на меня съ кроткимъ негодованіемъ; всѣ они какъ-будто говорили мнѣ: "безчувственный, неужели ты оставишь насъ?" И посреди ихъ матушка, убитая горемъ какъ Рахиль, тихо плакала!
-- Матушка, матушка!-- воскликнулъ я, бросаясь къ ней на шею,-- простите меня.... все прошло... я не могу разстаться съ вами.