ГЛАВА III.
Возвратившись въ гостинницу, я засталъ дядю тихо и спокойно спящимъ; послѣ утренняго посѣщенія хирурга и его увѣреній, что лихорадка скоро пройдетъ и миновали причины безпокойства, я нашелъ нужнымъ отправиться домой, т. е. къ Тривеніону, дабы объяснить, почему не ночевалъ дома. Но семейство еще не вернулось изъ деревни. Самъ Тривеніонъ пріѣхалъ послѣ обѣда и казался очень пораженъ болѣзнію дяди. Хотя очень занятой, какъ всегда, онъ вмѣстѣ со мной отправился въ гостинницу, повидать отца и развлечь его. Роландъ продолжалъ поправляться, по предсказанію хирурга, и когда мы воротились въ Сентъ-Джемсъ-Сквэръ, Тривеніонъ былъ на столько внимателенъ, что освободилъ меня на нѣсколько дней отъ занятій для него. Освободившись отъ безпокойства за Роланда, я всею мыслью отдался моему новому пріятелю. Не безъ основанія допрашивалъ я его о Французскомъ языкѣ. Тривеніонъ велъ большую заграничную переписку на Французскомъ языкѣ. Въ этомъ дѣлѣ я мало могъ быть ему полезенъ. Самъ онъ хотя говорилъ и писалъ по Французски бѣгло и грамматически-правильно, но не обладалъ знаніемъ этого нѣжнаго и дипломатическаго нарѣчія въ той степени, которая бы удовлетворила его классическій пуризмъ. Тривеніонъ до мелочности любилъ выбирать слова: его взыскательный вкусъ былъ мучителемъ жизни, и его и моей. Его приготовленныя рѣчи были самыми оконченными образцами того холоднаго краснорѣчія, какое когда либо могло родиться подъ мраморнымъ портикомъ Стоиковъ. Онѣ были до того выглажены и вычищены, обработаны и округлены, что столь же мало допускали мысль, которая могла бы согрѣть сердце, сколько фразу, которая оскорбила бы ухо. Онъ питалъ такое отвращеніе къ вулгарности, что, подобно Кеннингу, охотно бы сказалъ двѣ строки лишнихъ для того, чтобы избѣжать слова: "кошка." Только въ простомъ разговорѣ могъ иногда нескромно блеснуть лучъ его природнаго дарованія, Не трудно понять, къ какому неимовѣрному труду эта изъисканность вкуса обязывала человѣка, переписывавшагося на иностранномъ языкѣ съ значительными государственными людьми и учеными обществами, и знавшаго этотъ языкъ ровно на столько, чтобы умѣть цѣнить всѣ достоинства его, которыхъ онъ не могъ достигнуть. Въ эту эпоху моего разсказа Тривеніонъ занимался статистическимъ трудомъ, назначеннымъ для Копенгагенскаго общества, котораго онъ былъ почетнымъ членомъ. Слишкомъ три недѣли это занятіе было мученіемъ всего дома, особенно Фанни, лучше всѣхъ насъ вмѣстѣ знавшей Французскій языкъ. Но Тривеніонъ нашелъ ея фразеологію слишкомъ жидкою, слишкомъ женственною, называя ея языкъ языкомъ будуаровъ. Здѣсь стало быть представлялся прекрасный случай ввести моего новаго пріятеля и испытать способности, которыя я чаялъ найти въ немъ. Съ этою цѣлію я осторожно навелъ рѣчь на "Замѣтки объ ископаемыхъ сокровищахъ Великобританіи и Ирландіи" (заглавіе сочиненія, назначеннаго для просвѣщенія Датскихъ ученыхъ), и, съ помощью извѣстныхъ оговорокъ, объявилъ о моемъ знакомствѣ съ однимъ молодымъ джентельменомъ, до тонкости знающимъ языкъ и могущимъ быть полезнымъ для просмотра рукописи. Я на столько зналъ Тривеніона, что ни коимъ образомъ не могъ позволить себѣ раскрыть обстоятельства, сопровождавшія это знакомство: онъ былъ человѣкъ слишкомъ практическій и растерялся бы совершенно при мысли довѣрить такого рода занятіе человѣку, подобному моему новому знакомому, если бы зналъ его исторію. Но, занятый до чрезвычайности и разнымъ, Тривеніонъ ухватился за мое предложеніе, принялъ его и, передъ отъѣздомъ своимъ изъ Лондона, повѣрилъ мнѣ свою рукопись.
-- Мой пріятель бѣденъ,-- сказалъ я робко.
-- О, если такъ,-- рѣзко возразилъ Тривеніонъ,-- если рѣчь идетъ о подаяніи, располагайте моимъ кошель, комъ, но пожалѣйте моей рукописи! Если же говорить о трудѣ, о работѣ,-- надо мнѣ сначала обсудить ее, а потомъ сказать, чего она стоитъ: можетъ быть и ничего!
Вотъ до чего страненъ былъ этотъ достойный человѣкъ даже въ своихъ лучшихъ качествахъ!
-- Разумѣется,-- сказалъ я -- тутъ рѣчь о способности человѣка, и мы сперва испытаемъ ее.
-- Въ такомъ случаѣ,-- отвѣчалъ Тривеніонъ въ заключеніе разговора и застегивая свои карманы,-- если мнѣ не понравится сдѣланное вашимъ знакомымъ, я не дамъ ничего; если понравится, дамъ двадцать гиней. Гдѣ вечернія газеты?
Минуту спустя, членъ Парламента забылъ объ чемъ говорилъ, и горячился читая Globe или Іип.
Въ четвергъ дядя былъ уже въ такомъ положеніи, что его можно было перевезти къ намъ въ домъ; вечеромъ этого дня я отправился на свиданіе, обѣщанное незнакомцу. Пробило девять часовъ, когда мы встрѣтились. Пальма исправности принадлежала обоимъ равно. Онъ воспользовался этимъ промежуткомъ времени для исправленія наиболѣе-очевидныхъ недостатковъ его гардероба; и хотя во всей его наружности было что-то дикое, безпорядочное, иностранное, но въ гибкости его стана, въ рѣшительной увѣренности его походки было и такое что-то, что природа даетъ только своей аристократіи, ибо, на сколько не обманываютъ меня мои наблюденія, то, что называется "le grand air" (и что не значитъ учтивость или особенная грація въ человѣкѣ высокаго происхожденія) всегда сопровождается, а можетъ быть и порождается, двумя качествами: храбростію и желаніемъ повелѣвать. Оно больше свойственно натурѣ полудикой, нежели цивилизировавной до тонкости. Оно есть у Араба, у Индійца Америки: и я подозрѣваю, что оно было болѣе обыкновенно между рыцарями и баронами среднихъ вѣковъ, нежели между благовоспитанными джентельменами современныхъ гостиныхъ.
Мы подали другъ другу руки и нѣсколько мгновеній ходили молча; наконецъ, такъ началъ незнакомецъ:
-- Вы, я думаю, теперь убѣдились, что не такъ легко, какъ воображали вы, поставить стоймя пустой мѣшокъ. Если предположить, что третья доля рожденныхъ для труда, работы найти не могутъ, почему мнѣ найти ее?
Пизистратъ. Я такъ упрямъ, что увѣренъ, что трудъ всегда можно найти тому, кто ищетъ его серьезно. Человѣкъ, извѣстный тѣмъ, что всегда держалъ свое слово, сказалъ: "если я обѣщалъ вамъ желудь и ни одинъ дубъ въ Англіи не произвелъ ни однаго желудя, я пошлю за нимъ въ Норвегію." Если бы мнѣ нужна была работа и не нашелъ я ея въ старомъ свѣтѣ, то нашелъ бы дорогу въ новый. Но къ дѣлу: я нашелъ вамъ занятіе, которое, надѣюсь, не будетъ противно вашему вкусу и которое дастъ вамъ средства къ честной независимости. На улицѣ объясняться не ловко: куда бы намъ....
Незнакомецъ (послѣ недолгой нерѣшимости). У меня есть квартира недалеко отсюда, и я не краснѣя могу принять васъ, потому что живу не между плутовъ и отверженцевъ.
Пизистратъ (очень довольный, беретъ его подъ руку). Такъ пойдемте.
Пизистратъ и незнакомецъ переходятъ Ватерлооскій мостъ и останавливаются передъ небольшимъ домомъ благовидной наружности. Незнакомецъ отворяетъ калитку, идетъ впередъ къ третьему этажу, зажигаетъ свѣчку, которая освѣщаетъ чистую комнату, гдѣ все въ порядкѣ. Пизистратъ объясняетъ, въ чемъ состоитъ принесеиная работа, и развертываетъ рукопись. Незнакомецъ непринужденно подвигаетъ стулъ къ огню и бѣгло просматриваетъ страницу за страницей, Пизистратъ содрогается, увидѣвъ, что онъ остановился на длинномъ рядѣ цыфръ и вычисленій. Конечно, онѣ смотрятъ не заманчиво, но это часть труда, который ограничавается только поправками словъ.
Незнакомецъ (коротко). Тутъ должна быть ошибка! Позвольте... Вижу. (Быстро поварачиваетъ назадъ нѣсколько страницъ и съ неимовѣрною точностію исправляетъ промахъ въ какомъ-то сложномъ и мудреномъ вычисленіи).
Пизистратъ (удивленный). Да вы должны быть отличный математикъ?
Незнакомецъ. Я говорилъ вамъ, что я искусникъ на всѣ игры, гдѣ смѣшаны разсчетъ и счастье? Для этого нужна математическая способность; хорошій карточный игрокъ всегда можетъ быть акціонерокъ. Я увѣренъ, что вы никогда не найдете человѣка счастливаго на торфѣ или за карточнымъ столомъ, чья голова была бы создана не для цифръ, Ну, а языкъ по видимому здѣсь изряденъ; есть однако нѣсколько оборотовъ, мѣстами, въ строгомъ смыслѣ, скорѣе Англійскихъ, нежели Французскихъ. Но все это -- работа едва стоющая малѣйшей платы.
Пизистратъ. Головная работа предполагаетъ цѣну соразмѣрную не количеству, а качеству. Когда за этимъ придти?
Незнакомецъ. Завтра. (Кладетъ рукопись въ ящикъ.)
За тѣмъ мы около часа разговаривали о разныхъ предметахъ, и увѣренность моя въ дарованіи и способностяхъ юноши не только укрѣплялась, но и росла. Но эта способность въ направленіи своемъ и инстинктахъ была такъ же ложна и превратна, какъ способность Французскихъ новеллистовъ. Казалось, онъ обладалъ въ высокой степени наибольшею долею способностей разума, но безъ того свойства, которое скрашиваетъ характеръ, мягчитъ и очищаетъ разсудокъ -- безъ воображенья. Ибо хотя насъ слишкомъ много учатъ остерегаться воображенія, тѣмъ не менѣе, вмѣстѣ съ капитаномъ Роландомъ, я думаю, что оно лучшая изъ способностей нашего мышленія и менѣе всѣхъ другихъ даетъ намъ сбиваться съ дороги. Конечно, въ юности, оно причиняетъ заблужденія; но всѣ онѣ не грязнаго, не унизительнаго свойства. Ньютонъ говоритъ, что одно изъ конечныхъ дѣйствій кометъ -- приводить въ нормальное положеніе моря и планеты чрезъ сгущеніе паровъ и испареній; такъ произвольныя вспышки свѣта воображенія истинно-здраваго и могучаго углубляютъ наши познанія и освѣщаютъ наши понятія; -- онѣ приводятъ въ должное соотношеніе наши звѣзды и наши моря. Въ дѣлѣ такихъ вспышекъ мой пріятель былъ такъ невиненъ, какъ только могъ желать самый отъявленный матеріалистъ. Мыслей было у него бездна, и въ томъ числѣ весьма дурныя, но воображенія ни искорки! У него былъ одинъ изъ тѣхъ умовъ, которые вѣчно живутъ въ тюрьмѣ логики и не хотятъ или не могутъ видѣть далѣе рѣшетки: такія натуры бываютъ, въ одно и то же время, и положительны и скептичны. О безчисленныхъ сложностяхъ жизни общества, онъ разомъ заключалъ по своей личной горькой опытности: такимъ образомъ вся система общественной жизни, по его мнѣнію, была война и взаимный обманъ. Еслибъ міръ состоялъ только изъ плутовъ, онъ навѣрное бы сдѣлалъ свою дорогу. И эта, наклонность ума, хотя непріятная и довольно злая, могла бы еще быть безопасною при темпераментѣ летаргическомъ, но она грозила сдѣлаться вредною и страшною въ человѣкѣ, при недостаткѣ воображенія, обладавшемъ избыткомъ страсти: таковъ былъ юный отверженецъ. Страсть въ немъ обнимала многіе, изъ самыхъ худшихъ двигателей, которые ополчаются на счастіе человѣка. Нельзя было противорѣчить ему, онъ сейчасъ же сердился; нельзя было говорить съ нимъ о богатствѣ: онъ сейчасъ же блѣднѣлъ отъ зависти. Удивительныя, врожденныя свойсгва бѣднаго юноши: его красота, его быстрая способность, этотъ смѣлый умъ, которымъ дышалъ онъ, какъ бы какой-то огненной атмосферой, обратили его самоувѣренность въ такую гордость, что права его на общее удивленіе становились предосудительны ему самому. Завистливый, раздражительный, наглый, дурной не до конца, онъ прикрывалъ всѣ этѣ угловатости холоднымъ, отвратительнымъ цинизмомъ, выражая внутреннія движенія свои нечеловѣческою улыбкою. Въ немъ, повидимому, не было нравственной впечатлительности, и, что еще болѣе замѣчательно въ натуръ самолюбивой, ни малѣйшаго слѣда настоящаго point d'honneur. До болѣзненной крайности доходило въ немъ то побужденіе, которое обыкновенно называется честолюбіемъ, но оно не было желаніемъ славы, или уваженія, или любви себѣ подобныхъ, а какою-то странною потребностью успѣть, не блестѣть, не быть полезнымъ,-- успѣть для того, чтобы имѣть право презирать свѣтъ, который смѣется надъ его мнѣніемъ о себѣ, и насладиться удовольствіями, которыхъ, повидимому, настоятельно требовала натура нервозная и щедрая. Таковы были самыя явныя принадлежности характера, который, какъ ни былъ онъ дуренъ, все таки возбуждалъ во мнѣ участіе, казался исправимымъ, и заключалъ въ себѣ грубыя начала извѣстной силы. Не обязаны ли мы сдѣлать что-нибудь дѣльное изъ юноши, менѣе нежели двадцатилѣтняго, въ высшей степени одареннаго быстротою пониманія и смѣлостью исполненія? Съ другой стороны, во всемъ великомъ, во всемъ сильномъ лежитъ способность ко всему доброму. Въ дикомъ Скандинавѣ, въ безжалостномъ Франкѣ -- сѣмена Сиднеевъ и Баярдовъ. Чѣмъ бы былъ лучшій изъ насъ, еслибы вдругъ заставить его вести войну съ цѣлымъ свѣтомъ? А этотъ дикій умъ былъ въ воинѣ съ цѣлымъ свѣтомъ, войнѣ, которой быть можетъ, и самъ искалъ онъ, но тѣмъ не менѣе была война.
До всѣхъ этихъ убѣжденій дошелъ я не въ одно свиданье и не въ одну бесѣду; я собралъ здѣсь впечатлѣнія, оставленныя во мнѣ съ теченіемъ времени тою личностью, чью участь я намѣревался взять на свою отвѣтственность.
На первый разъ, уходя, я сказалъ:
Однако на всякій случай есть же какое-нибудь у васъ здѣсь имя: кого мнѣ спросить завтра?
-- Теперь, разумѣется, я могу сказать вамъ свое имя -- отвѣчалъ онъ улыбаясь: -- меня зовутъ Франсисъ Вивіенъ.