ГЛАВА IV.
Мнѣ памятно одно утро, когда еще ребенкомъ, шатаясь возлѣ старой стѣны, я занялся наблюденіемъ операцій садоваго паука, котораго ткань, повидимому, была въ большомъ ходу. Сначала, когда я подошелъ, паукъ былъ очень спокойно занятъ мухой изъ рода домашнихъ, съ которою онъ управлялся свободно и съ достоинствомъ. Какъ разъ въ то время, какъ онъ наиболѣе былъ погруженъ въ это увлекательное занятіе, явилась чета жуковъ, потомъ комаръ и, наконецъ, большая зеленая муха,-- всѣ въ разныхъ углахъ паутины. Никогда бѣдный паукъ не былъ развлеченъ такимъ неожиданнымъ благополучіемъ! Онъ явно не зналъ, за кого хватиться сперва. Бросивъ первую жертву, онъ до полдороги скользнулъ къ жукамъ; тогда одинъ изъ его осьми глазъ увидѣлъ зеленую муху, и онъ понесся по направленію къ ней: вдругъ услышалъ онъ жужжаніе комара и, посреди всего этого, слетѣлъ на паутину съ особенной яростью юный шмель! Тогда паукъ лишился присутствія духа и совершенно растерялся; постоявъ недвижно и въ недоумѣніи въ центрѣ своихъ сѣтей, минуты съ двѣ, онъ пустился изо всѣхъ силъ бѣжать къ своей норѣ, предоставивъ гостямъ своимъ распорядиться какъ имѣ угодно.
Признаюсь, я находился въ дилеммѣ привлекательнаго и любезнаго насѣкомаго, которое я только что описалъ. Все еще шло кое-какъ, покуда надо было смотрѣть за одною домашнею мухой. Но теперь, когда въ каждомъ концѣ моей сѣти непремѣнно бьется хоть что-нибудь (а въ особенности со времени прибытія молодаго шмеля, который жужжитъ въ ближайшемъ углу), я рѣшительно не знаю, за что мнѣ взяться сперва; и увы! нѣтъ у меня, какъ у паука; норки, куда бы скрыться мнѣ, и ткача, которому могъ бы довѣрить я работу; но постараюсь подражать пауку по мѣрѣ возможности; и, покуда все вокругъ меня жужжитъ и бьется; не зная ни часа ни времени, я намѣренъ уединиться въ тайникъ моей собственной жизни.
Болѣзнь дяди и возобновленное знакомство съ Вивіеномъ естественно отвлекли мои мысли отъ дерзкой и неблагопріятной любви къ Фанни Тривеніонъ. За время отсутствія всего семейства изъ Лондона (они пробыли въ деревнѣ болѣе нежели предполагали), я умѣлъ припомнить трогательную исторію отца и ея ясную мораль для меня; я составилъ себѣ столько прекрасныхъ предположеній, что при возвращеніи въ Лондонъ привѣтствовалъ Фанни рукою ни мало недрожавшею и твердо, по возможности, бѣжалъ чаръ ея сообщества. Медленное выздоровленіе дяди представляло основательный предлогъ къ прекращенію вашихъ прогулокъ верхомъ. Время, не нужное для Тривеніона, я естественно проводилъ съ моимъ семействомъ: я не ѣздилъ ни на балъ, ни на вечера. Я отлучался отъ обѣдовъ Тривеніона. Миссъ Тривеніонъ сначала смѣялась надъ моимъ отшельничествомъ съ свойственной ей живостью. Но я продолжалъ достойно довершать мое мученье и всячески старался, чтобъ ни одинъ недовольный взглядъ на беззаботность и веселье, которыя меня томили, не обличилъ моей тайны. Тогда Фанни казалась то обиженной, то равнодушной, и съ своей стороны взбѣгала входить въ кабинетъ отца; вдругъ она перемѣняла свою тактику и впадала въ странную жажду познанія, которая приводила ее въ кабинетъ десять разъ въ день, то за книгой, то съ какимъ-нибудь вопросомъ. Я оставался твердъ противъ всѣхъ искушеній, но, сказать правду, былъ глубоко несчастливъ. Когда, теперь, оглядываюсь назадъ, меня пугаетъ одно воспоминаніе моихъ страданій! здоровье мое не на шутку портилось; я одинаково боялся и искушеній дня, и безпокойства ночи. Единственнымъ развлеченіемъ моимъ были посѣщенія мои Вивіену, единственное убѣжище -- домашній кругъ. Этотъ кругъ былъ моей защитой и спасеніемъ въ настоящемъ переломѣ жизни. Его атмосфера скромной честности и спокойной добродѣтели укрѣпляла меня въ моихъ намѣреніяхъ; она давала мнѣ новыя силы для борьбы съ самой могучей изъ страстей, допускаемыхъ молодостью, и противодѣйствовала вреднымъ испареніямъ воздуха, которымъ дышалъ и въ которомъ двигался ядовитый умъ Вивіена. Безъ вліянія такого круга, я, можетъ быть, и не отступилъ бы отъ законовъ чести въ отношеніи къ тѣмъ, въ чьемъ домѣ былъ пользующимся довѣріемъ гостемъ, но врядъ ли бы умѣлъ устоятъ противъ заразъ того горькаго и болѣзненнаго озлобленія на судьбу и свѣтѣ, къ которому такъ легко, приводитъ страсть, безуспѣшная изъ-за матеріальныхъ разсчетовъ, и для выраженія котораго Вивіенъ обладалъ всѣмъ краснорѣчіемъ, свойственнымъ всякому убѣжденію, въ истинѣ ли или въ заблужденіи. Какъ бы то ни было, я никогда не оставлялъ спокойной комнаты, скрывавшей ужасное страданіе, воплощенное въ лицѣ стараго солдата, котораго губа часто дрожавшая отъ внутренней муки, никогда не пропускала ропота; -- спокойной мудрости, послѣдовавшей за ранними испытаніями отца (похожими на мои испытанія);-- исполненной любви улыбки нѣжнаго лица моей матери; невинной прелести Бланшь (такъ называли нашу эльфу), которую я уже любилъ, какъ сестру: -- никогда не покидалъ я всего этого, не почувствовавъ, что эти четыре стѣны были сильны усладить жизнь, будь она по край полна желчи и ѵссопа.
Тривеніонъ былъ болѣе нежели доволенъ трудомъ Вивіена: онъ былъ пораженъ имъ. Хотя поправки въ фразеологіи были весьма ограничены числомъ, но вели дальше измѣненія въ словахъ, потому что предлагали такія слова, которыя улучшали мысли; кромѣ же значительной поправки ариѳметической ошибки, которой не могъ не оцѣнить умъ Тривеніона, одна или двѣ замѣтки на поляхъ были чрезвычайно смѣлы, какъ намекавшія на большую связь въ цѣпи разсужденій или указывавшія на необходимость большей ясности въ положительномъ вопросѣ. И все это былъ плодъ природной и чистой логики остраго ума, безъ помощи малѣйшаго знанія въ дѣлѣ даннаго предмета. Тривеніонъ сталъ давать Вивіену и довольно работы, и достаточное вознагражденіе, такъ что обѣщанія мои о независимости начинались сбываться. И не разъ онъ говорилъ мнѣ, чтобъ я ему представилъ моего знакомаго. Этого, однако же, я по прежнему избѣгалъ, и право не изъ ревности, но единственно, изъ опасенія, чтобы пріемы Вивіеня и его рѣчи не поразили непріятно человѣка, ненавидѣвшаго всякую самоувѣренность и недопускавшаго эксцентричностей ни въ комъ, кромѣ себя.
Занятія Вивіена были, конечно, серьезны, но не многочисленны, и ему приходилось употреблять на нихъ лишь нѣсколько часовъ въ день: поэтому я боялся, чтобъ онъ отъ одной праздности не. впалъ въ прежнія привычки, не обратился къ старымъ знакомствамъ. Съ циническимъ простодушіемъ допускалъ самъ онъ ихъ пагубное вліяніе, что еще болѣе оправдывало опасность предполагаемыхъ послѣдствій: на этомъ основаніи я старался удосуживаться и, по вечерамъ, приходилъ раздѣлять его скуку, сопровождалъ его въ прогулкахъ по освѣщеннымъ гасомъ улицамъ, а иногда и въ театръ.
Первая забота Вивіена, по пріобрѣтеніи денежныхъ средствъ, была о собственной персонѣ; эти двѣ способности наблюденія и подражанія, которыми всегда такъ отмѣнно владѣютъ быстрые умы, дали ему возможность достигнуть граціозной оконченности въ нарядѣ, свойственной предпочтительно Англійскому джентельмену. Въ первые дни его превращенія были еще замѣтны слѣды его прирожденной любви къ выставкѣ на показъ, къ площадному сообществу, но по немногу они изчезали. Сначала явился великолѣпный галстукъ съ отвороченными воротничками; потомъ пропала пара шпоръ; наконецъ исчезло и дьявольское орудіе, которое онъ называлъ тростью, и которое при помощи подвижной пули могло служить кистенемъ съ одного конца, между тѣмъ какъ въ другомъ скрывало кинжалъ,-- орудіе, замѣнявшее обыкновенную трость, усвоенную для прогулокъ по нашей мирной метрополіи. Одинаковая перемѣна, хотя въ меньшей степени, происходила въ его пріемахъ и разговорѣ. Онъ дѣлался менѣе рѣзокъ въ однихъ, болѣе спокоенъ, можетъ быть болѣе веселъ, въ другомъ. Явно было, что онъ постигалъ высокое удовольствіе обезпечивать себя занятіями, имѣвшими цѣну, или чувствовать въ первый разъ, что его способности приносили ему осязаемую пользу. Какъ заря занимался надъ нимъ новый міръ, хотя еще и темный, хотя и видный сквозь туманъ.
Таково тщеславіе всѣхъ бѣдныхъ смертныхъ, что, вѣроятно, участіе мое къ Вивіену выросло, а отвращеніе ко многому въ немъ смягчилось потому, что я замѣтилъ, что имѣю какое-то вліяніе на его дикую натуру. Когда мы въ первый разъ встрѣтились дорогой, потомъ разговорились на погостѣ, вліяніе, конечно, было не на моей сторонѣ. Но теперь я являлся передъ нимъ изъ такой сферы общества, въ какой доселѣ не вращался онъ. Я насмотрѣлся и наслушался замѣчательнѣйшихъ людей цѣлой Англіи. Что въ то время меня ослѣпляло, теперь только возбуждало сожалѣніе. Съ другой стороны его дѣятельный умъ не могъ не замѣтить перемѣны во мнѣ; и изъ зависти ли, или по чувству болѣе возвышенному, онъ у меня же хотѣлъ выучиться затмить меня и по прежнему взять верхъ надо мной: не быть выше меня -- бѣсило его. По этому онъ съ вниманіемъ слушалъ меня, когда я показывалъ ему книги, находившіяся въ соотношеніи къ разнымъ предметамъ, которыми занималъ его Тривеніонъ. Но хоть онъ вообще былъ менѣе способенъ къ наукамъ, нежели всѣ другіе, встрѣчавшіеся мнѣ люди, равные ему по уму, и прочиталъ мало въ сравненіи съ количествомъ пріобрѣтенныхъ имъ понятій и съ похвальбой немногими сочиненіями, съ которыми добровольно ознакомился -- онъ, однако, рѣшительно сталъ заниматься, не смотря на то, что ученыя занятія были ему положительно противны; тѣмъ выгоднѣе заключилъ я по этимъ даннымъ о его рѣшимости заняться тѣмъ, что въ настоящее время было для него тягостно, изъ того только, чтобы привести въ исполненіе намѣренія свои въ будущемъ. Но похвалилъ ли бы я это намѣреніе, если бы я его понялъ -- это другой вопросъ! Въ его прошедшей жизни и въ его характерѣ были бездны, въ которыя я не могъ проникнуть. Въ немъ были въ одно время и беззаботная откровенность и бдительная скрытность: откровенность его проявлялась въ разговорѣ о всѣхъ непосредственно-предстоявшихъ предметахъ, въ совершенномъ отсутствіи всякаго усилія казаться лучшимъ, нежели былъ онъ на самомъ дѣлѣ. Скрытность его выказывалась въ ловкомъ уклоненіи отъ всякаго рода признаній, которыя бы могли навести меня на извѣстныя тайны его жизни: на то, гдѣ родился онъ, выросъ, воспитывался; по какимъ причинамъ былъ предоставленъ собственнымъ средствамъ, чѣмъ онъ прежде жилъ, чѣмъ содержалъ себя; все это были предметы, о которыхъ не говорилъ онъ, словно, поклялся Гарпократу, богу молчанія. Въ то же время онъ разсказывалъ множество анекдотовъ о томъ, что видѣлъ, о странныхъ товарищахъ, которыхъ никогда не называлъ, и съ которыми ему когда-то приходилось знаться. Чтобъ отдать ему справедливость, я долженъ замѣтить, что, не взирая на то, что ранняя его опытность была собрана изъ трущобъ и закоулковъ, почерпнута изъ грязныхъ стоковъ жизни, что не былъ, онъ, по видимому, въ разладѣ съ зломъ, и что смотрѣлъ на добродѣтель и порокъ съ равнодушіемъ, подобно поэту, который видитъ въ нихъ болѣе всего содержаніе для искусства,-- онъ однакоже въ самомъ себѣ не обнаруживалъ ни одного нарушенія честности. Онъ смѣялся надъ разсказомъ о какомъ-нибудь затѣйливомъ обманѣ, которому присутствовалъ, и казался равнодушенъ къ его безнравственности, но говорилъ о немъ въ тонѣ безпристрастнаго свидѣтеля, а не дѣятельнаго участника. Когда мы стали болѣе коротки, онъ постепенно понялъ тотъ невольный стыдъ, который должно производить сношеніе съ людьми, привыкшими отличать правое отъ неправаго, и прежніе разсказы прекратились. Никогда не упоминалъ онъ о своемъ семействѣ; разъ только проговорился, и то странно и отрывисто.
-- Ахъ!-- воскликнулъ онъ, однажды, неожиданно остановившись передъ магазиномъ эстамповъ,-- какъ это напоминаетъ мнѣ мою добрую, добрую мать.
-- Которая?-- спросилъ я, недоумѣвая между гравюрами: "Рафаэлевой Мадонны" и "Жены разбойника."
Вивіенъ не удовлетворилъ моего любопытства и потащилъ меня, вопреки моему сопротивленію.
-- Такъ вы любили вашу мать?-- сказалъ я, помолчавъ.
-- Да, какъ собаченка тигрицу.
-- Странное сравненіе!
-- Или какъ бульдогъ травильщика, его хозяина! Это вамъ больше нравится?
-- Не очень; неужели это сравненіе понравилось бы вашей матери?
-- Ей? Она умерла,-- выговорилъ онъ какъ бы съ трудомъ.
Я крѣпче прижалъ его руку.
-- Я васъ понимаю,-- продолжалъ онъ съ своей цинической, отвратительной улыбкой.-- Но вы напрасно жалѣете о моей утратѣ. Я ее чувствую, но никто изъ людей, принимающихъ во мнѣ участіе, не можетъ сочувствовать этому моему горю.
-- Отчего?
-- Оттого что моя мать была не то, что люди называютъ хорошей женщиной. Я ее любилъ отъ этого не менѣе. Но перемѣнимте предметъ разговора.
-- Нѣтъ, ужь если вы столько сказали, Вивіенъ, мнѣ бы хотѣлось заставить васъ говорить дальше. Отецъ вашъ живъ?
-- Скажите пожалуйста, монументъ стоитъ?
-- Я думаю, да что жъ изъ этого?
-- Ну то-то, ни которому изъ насъ до этого нѣтъ дѣла; мой вопросъ отвѣтъ на вашъ!
Продолжать разспросы послѣ этого я не могъ, и никогда не сдѣлалъ я впередъ ни шагу. Должно признаться, что если Вивіенъ съ своей стороны былъ не щедръ на признанія, то и отъ меня не требовалъ откровенности. Съ вниманіемъ слушалъ онъ, когда я разсказывалъ о Тривеніонѣ (я сказалъ ему о моихъ отношеніяхъ къ нему, хотя, вы можете быть увѣрены, не промолвился словечкомъ о Фанни) и о блестящемъ обществѣ, которое было доступно мнѣ, потому именно, что я жилъ у такого лица. Но лишь только, отъ переполненнаго сердца, я заводилъ рѣчь о моихъ родителяхъ, о домѣ, онъ или изъявлялъ такую нахальную скуку или такъ зло и гадко улыбался, что я убѣгалъ отъ него и отъ разговора съ негодованіемъ и отвращеніемъ. Разъ особенно, когда я предложилъ ему ввести его въ домъ къ моему отцу, чего мнѣ дѣйствительно хотѣлось, ибо я считалъ невозможнымъ, чтобы самъ чортъ не смягчился отъ этого прикосновенія,-- онъ отвѣчалъ мнѣ съ своимъ презрительнымъ смѣхомъ:
-- Любезный Какстонъ, когда я былъ ребенкомъ, мнѣ до того надоѣлъ Телемакъ, что для того, чтобъ сдѣлать его сноснымъ, я сдѣлалъ на него пародію.
-- Такъ что же?
-- Вы не боитесь, чтобъ подобное злое расположеніе духа не сдѣлало каррикатуры вашего Улисса?
Три дня не видалъ я Вивіена послѣ этой бесѣды, и врядъ ли бы увидѣлся я съ нимъ и по истеченіи этого срока, если бъ мы, случайно, не встрѣтились подъ колоннадой опернаго театра. Вивіенъ, прислонившись къ колоннѣ, наблюдалъ за толпой, стремившейся къ единственному модному храму, который удержало за собой искусство въ Англійскомъ Вавилонѣ. Кареты и коляски, украшенныя гербами и коронами, кабріолеты скромнаго цвѣта, но удивительныхъ фасоновъ, съ гигантами-лошадьми и пигмеями-грумами, съ шумомъ катились мимо него. Красивыя женщины, блестящіе наряды, звѣзды и ленты, честь и красота аристократическаго свѣта, проносились передъ нимъ. И я не могъ устоять противъ состраданія, которое внушала одинокая, бездомная, озлобленная, недовольная натура, смотрѣвшая на эту роскошь, на это обиліе, для которыхъ считала себя рожденною, со всею силою желанія, со всѣмъ отчаяніемъ исключенія. По одному проблеску загадочной позы, я прочелъ все, что происходило въ его сердцѣ. Впечатлѣніе врядъ ли было пріятно, мысли -- врядъ ли благоразумны, но были ли и то и другія неестественны? Я испыталъ кое-что подобное не въ отношеніи къ людямъ хорошо одѣтымъ, не въ отношеніи достатка и праздной лѣни, удовольствія и fashion'и; но стоя у дверей парламента, когда, не замѣчая меня, проходили къ своей великой аренѣ люди, снискавшіе себѣ славное имя, люди, чье слово имѣло вліяніе на судьбы Англіи; или, когда среди праздничной толпы и безсмысленной торжественности, я слышалъ шопотъ славы вкругъ благороднаго труженика искусства или науки. Кто не чувствовалъ когда нибудь этой противоположности между славой, въ одно и то же время и близкой и далекой, и своей личной неизвѣстностью, какъ сознавалъ я ее не разъ! Увы, не одинъ юноша, которому не суждено быть Ѳемистокломъ, сознается однакоже, что трофеи Мильтіада не давали ему спать. И такъ, я подошелъ къ Вивіену и положилъ руку на его плечо.
-- А! воскликнулъ онъ любезнѣе обыкновеннаго -- я радъ видѣть васъ и извиниться: я оскорбилъ васъ намедни. Но вы, право, не дождетесь любезныхъ отвѣтовъ отъ душъ чистилища, если вздумаете говорить съ ними о счастіи рая. Не говорите со мной никогда ни о семействахъ, ни объ отцахъ. Но довольно, я вижу вы прощаете меня. Отчего вы не идете въ оперу? Вамъ можно?
-- Да и вамъ, я думаю, коли очень хочется. Билетъ конечно стоитъ очень дорого, однако, если вы любите музыку, это роскошь, которую вы можете себѣ позволить.
-- Вы льстите мнѣ, если думаете, что меня удерживаетъ благоразуміе и бережливость. Я былъ въ оперѣ недавно, но другой разъ не пойду. Музыка! Когда вы ходите въ оперу, неужели это для музыки?
-- Отчасти, разумѣется: освѣщеніе, сцена, блескъ влекутъ меня столько же. Но я не думаю, чтобъ опера была полезнымъ удовольствіемъ для насъ съ вами. Другое дѣло люди праздные: для тѣхъ она забава также невинная, какъ и другія, но по моему опера какъ-то грустно разслабляетъ.
-- По моему напротивъ, ужасно возбуждаетъ. Знаете Какстонъ -- это, пожалуй, покажется вамъ непріятнымъ -- я теряю терпѣніе отъ этой честной независимости. Къ чему она ведетъ? Платье, квартира, столъ; можетъ она когда-нибудь привести мнѣ еще что-нибудь?
-- Сначала, Вивіенъ, вы ограничивали ваши желанія замшевыми перчатками и кабріолетомъ: она ужъ принесла вамъ замшевыя перчатки, по немногу она принесетъ вамъ и кабріолетъ!
-- Желанія наши растутъ по мѣръ того, какъ удовлетворяются. Вы живете въ большомъ свѣтѣ, можете имѣть поощреніе, когда захотите; я хочу поощренія, мнѣ нуженъ свѣтъ, нуженъ просторъ для моего ума, понимаете?
-- Вполнѣ, и сочувствую вамъ, бѣдный мой Вивіенъ, но все это придетъ; терпѣніе, какъ говорилъ я вамъ, когда заря такъ грустно занималась для васъ надъ улицами Лондона. Вы не теряете времени: обогащайте умъ вашъ, читайте, учитесь, дѣлайте себя способными къ честолюбію. Зачѣмъ желать летѣть, покуда нѣтъ еще крыльевъ? Живите въ книгахъ: онѣ роскошные замки и открыты всѣмъ намъ, богатому и бѣдному.
-- Книги, книги! Да, вы сынъ ученаго! Не посредствомъ книгъ люди дѣлаютъ успѣхи въ свѣтѣ и въ то же время наслаждаются жизнью.
-- Не знаю; но вы хотите и того и другаго разомъ; успѣть въ свѣтѣ, какъ только можетъ успѣть трудъ, и наслаждаться жизнью, какъ наслаждается ею безпечная лѣнь. Вы хотите жить бабочкой и получить медъ трудолюбивой пчелы; а всего хуже что вы, какъ бабочка, требуете отъ цвѣтка, чтобъ онъ выросъ въ одно мгновенье, и какъ пчела хотите, чтобы сотъ былъ готовъ въ четверть часа! Терпѣнье, терпѣнье, терпѣнье!
Вивіенъ тяжело вздохнулъ.
-- Я думаю,-- сказалъ онъ послѣ минуты безпокойнаго молчанья,-- что бродяжничество и прежнія привычки все еще во мнѣ, потому что мнѣ хочется возвратиться къ старому образу жизни, которая была вся дѣятельность и не давала мнѣ размышлять.
Покуда онъ кончилъ, мы обошли кругомъ колоннады и очутились въ узкомъ проходѣ, гдѣ особенный подъѣздъ къ оперъ. У этого подъѣзда стояло нѣсколько молодыхъ людей. Когда Вивіенъ кончилъ, до насъ долетѣлъ голосъ одного изъ нихъ сквозь общій смѣхъ.
-- О,-- сказалъ этотъ голосъ, вѣроятно въ отвѣтъ на вопросъ:-- мой путь къ богатству гораздо проще: я намѣренъ жениться на богатой наслѣдницѣ.-- Вивіенъ вздрогнулъ и посмотрѣлъ на говорившаго: онъ выглядѣлъ очень хорошо. Вивіенъ продолжалъ осматривать его съ ногъ до головы; тогда онъ отвернулся съ довольной и многозначительной улыбкой.
-- Конечно,-- сказалъ я серьезно (объясняя себѣ улыбку) -- вы правы; вы даже лучше собою, чѣмъ этотъ....
Вивіенъ покраснѣлъ; но прежде чѣмъ онъ собрался отвѣчать, другой изъ молодыхъ людей, въ то время, какъ общество приходило въ себя послѣ смѣха, возбужденною хвастливой выходкой, сказалъ:
-- Если вамъ непремѣнно нужна богатая наслѣдница, такъ вотъ одна изъ самыхъ богатыхъ во всей Англіи, но чтобы имѣть право искать руки Фанни Тривеніонъ, надо быть, по крайней мѣрѣ, графомъ, а не младшимъ въ семействѣ, съ тремя жизнями между васъ и Ирландскимъ перствомъ.
Звукъ этого имени пронзилъ меня, я чувствовалъ дрожь, и, поднявъ глаза, увидѣлъ леди Эллиноръ и миссъ Тривеніонъ, спѣшившихъ изъ кареты ко входу въ оперу. Онѣ обѣ узнали меня, и Фанни воскликнула:
-- Вы здѣсь! Какъ это хорошо! Проводите насъ до ложи; послѣ, если хотите, можете уйти.
-- Я не такъ одѣтъ,-- отвѣчалъ я, смущенный.
-- Какой вздоръ!-- сказала миссъ Тривеніонъ, потомъ, понизивъ голосъ, прибавила:-- отчего вы такъ упрямо убѣгаете насъ?-- и, взявъ меня за руку, почти насильно увлекла въ корридоръ. Молодые люди, стоявшіе у входа, разступились передъ нами и осматривали меня, безъ сомнѣнія, съ завистью.
-- Помилуйте!-- сказалъ я, претворяясь улыбающимся, увидѣвъ, что миссъ Тривеніонъ ждетъ моего отвѣта,-- вы знаете, какъ мало у меня времени для такого рода удовольствій, а дядюшка....
-- Мы сегодня ѣздили навѣстить вашего дядюшку: онъ почти здоровъ; не правда ли, мама? я не умѣю сказать вамъ, до какой степени я его люблю, и какъ ему удивляюсь. Такимъ воображаю я себѣ Дугласа прежняго времени. Мама начинаетъ терять терпѣніе. Вамъ надо завтра обѣдать съ нами -- обѣщайтесь!-- не а до свиданья!-- И Фанни взяла руку матери. Леди Эллиноръ, всегда ласковая и благосклонная ко мнѣ, внимательно дождалась конца этаго діалога, или лучше монолога.
Когда я возвратился къ выходу, я нашелъ Вивіена ходившимъ по немъ взадъ и впередъ; онъ зажегъ сигару и курилъ энергически.
-- Эта богатая наслѣдница,-- сказалъ онъ, смѣясь,-- которая, сколько я могъ разглядѣть ее подъ ея капишономъ, кажется, столько же хороша, сколько и богата, должна быть дочь того мистера Тривеніонъ, котораго щедроты вы такъ любезно передавали мнѣ. Такъ онъ очень богатъ? Вы этого никогда не говорили, однако это бы, кажется, надо было знать мнѣ: но вы видите, что я ничего не знаю о вашемъ beau monde -- даже и того, что миссъ Тривеніонъ одна изъ самыхъ богатыхъ наслѣдницъ цѣлой Англія.
-- Да, мистеръ Тривеніонъ богатъ,-- сказалъ я, удерживая вздохъ -- очень богатъ.
-- И вы его секретарь! любезный другъ, вамъ можно проповѣдывать мнѣ терпѣнье, потому что вамъ большая его доля совершенно лишняя.
-- Я васъ не понимаю.
-- Однако не хуже меня, слышали, что говоритъ тотъ молодой джентльменъ, и вы живете въ одномъ домѣ съ наслѣдницею.
-- Вивіенъ!
-- Что такое?
-- Вы говорите объ молодомъ человѣкѣ; развѣ вы не слыхали отвѣта его товарища: "надо по крайней мѣрѣ бытѣ графомъ, чтобы искать руки Фанни Тривеніонъ?
-- По этому надо быть милліонеромъ, чтобы имѣть право на милліонъ!-- Я думаю однако, что тѣ, которые наживаютъ милліоны, по большей части начинаютъ съ пенсовъ.
-- Такое убѣжденіе должно успокоивать васъ и придать вамъ бодрости, Вивіенъ. Прощайте, у меня много дѣла.
-- Прощайте же,-- сказалъ Вивіенъ.-- И мы разстались. Я пошелъ къ дому мистера Тривеніонъ и въ его кабинетъ. Тамъ ждало меня огромное количество запущенной работы; я сперва сѣлъ за нее съ твердой рѣшимостью; но постепенно мои мысли стали убѣгать отъ нескончаемыхъ книгъ и перо скользнуло изъ руки, посреди выписки изъ донесенія о Сіерра-Леонѣ. Пульсъ мой бился громко и скоро. Я былъ въ состояніи нервической лихорадки, которое можетъ быть произведено только сильнымъ волненіемъ. Сладкій голосъ Фанни звучалъ въ моихъ ушахъ; ея глаза, какъ я видѣлъ ихъ въ послѣдній разъ, необыкновенно ласковые, почти умоляющіе, глядѣли на меня, куда бы ни по" вернулся я, и тутъ, какъ бы на смѣхъ, я опять слышалъ эти слова: "нужно, по крайней мѣрѣ, быть графомъ, чтобы искать руки ея." -- О! неужели я искалъ этой руки?-- Неужели я до такой степени обезумѣлъ? Неужели я до того измѣнилъ гостепріимству? Нѣтъ! нѣтъ! Такъ за чѣмъ же я остался подъ одной кровлей съ нею?-- за чѣмъ оставаться и впивать этотъ ядъ, отравляющій всѣ источники моей жизни? При этомъ вопросѣ, который, будь я годомъ или двумя старше, я предложилъ бы себя ужъ давно, мною овладѣлъ смертельный ужасъ, кровь хлынула отъ сердца, и оставила меня совершенно холоднымъ, холоднымъ какъ ледъ. Оставить домъ! оставить Фанни! Никогда больше не видѣть этихъ глазъ, никогда не слышать ея голоса! Лучше умереть отъ сладкой отравы, нежели отъ самовольнаго лишенія. Я всталъ, отворилъ окно, ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ; я не зналъ, на что рѣшиться, не могъ думать ни о чемъ. Съ твердымъ желаніемъ переломить себя подошелъ я опять къ столу. Я рѣшился принудить себя работать, хоть бы для того только, чтобы собрать силы и сдѣлать ихъ способными перенести мои мученія. Я нетерпѣливо перебиралъ книги, какъ вдругъ.... какъ вдругъ, зарытое между ними, взглянуло на меня лицо самой Фанни! То былъ ея портретъ въ миніатюрѣ. Я зналъ, что нѣсколько дней тому назадъ его дѣлалъ одинъ молодой художникъ, которому покровительствовалъ Тривеніонъ. Онъ вѣроятно принесъ его въ кабинетъ и забылъ объ немъ. Художникъ уловилъ ея особенное выраженіе -- ея невыразимую улыбку, такую очаровательную, плутовскую, даже ея любимую позу, съ головкой, обращенной къ округленному, какъ у Гебы, прекрасному плечу; глаза сверкали изъ подъ рѣсницъ. Не знаю, какое новое сумасбродство овладѣло мной; я упалъ на колѣни и цѣлуя портретъ, залился слезами; и что это были за слезы! Я не слышалъ, какъ отворилась дверь, не видѣлъ, какъ скользнула по полу тѣнь; легкая рука коснулась моего плеча и дрожала; я тоже вздрогнулъ -- надо мною стояла сама Фанни!
-- Что съ вами?-- спросила она нѣжно -- что вы? вашъ дядюшка, семейство.... всѣ здоровы? о чемъ вы плачете?
Я не могъ отвѣчать, но упорно закрывалъ руками портретъ.
-- Вы не хотите отвѣчать? Развѣ я не другъ вашъ? Я почти ваша сестра. Не позвать-ли маменьку?
-- Да, да, ступайте, ступайте!
-- Нѣтъ, я не пойду. Что у васъ тутъ?-- что вы прячете?
И невинно и непринужденно ея руки схватили мои руки, такъ что портретъ сталъ виденъ! Сдѣлалось мертвое молчаніе. Я взглянулъ сквозь слезы: Фанни отошла на нѣсколько шаговъ, щеки ея покрылись яркимъ румянцемъ, глаза были опущены. Мнѣ казалось, что я совершилъ преступленье, однако я удержалъ, да, слава Богу, я удержалъ крикъ, рвавшійся у меня изъ сердца, который просился на уста: Пожалѣйте меня, потому что я люблю васъ! Я удержалъ его, и у меня вырвалось рыданіе, скорбь о потерянномъ счастьи. Я всталъ, положилъ портретъ на столъ я голосомъ, который, кажется, былъ твердъ, сказалъ:
-- Миссъ Тривеніонъ, вы были ко мнѣ добры, какъ сестра; поэтому я, какъ братъ, прощался съ вашимъ портретомъ: онъ такъ похожъ.
-- Прощались?-- сказала Фанни, все еще не подымая глазъ.
-- Прощайте, сестрица! Я смѣло сказалъ это слово, потому что.... потому что....-- Я выбѣжалъ къ двери и прибавилъ, помнится, съ улыбкой -- потому что дома говорятъ, что я.... что я не здоровъ; мнѣ это надоѣло; вы знаете, матери иногда странны; и.... и.... я завтра же хочу говорить съ вашимъ отцомъ..... доброй ночи.... Прощайте.... миссъ Тривеніонъ!