ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ.
ГЛАВА I.
И отецъ отодвинулъ книги.
О юный читатель, или читатель, который былъ молодъ, помнишь ли то время, когда съ безпокойствомъ и грустью, еще хранимыми въ тайнъ, ты, изъ суроваго и непріязненнаго свѣта, открывшагося тебѣ при первомъ шагъ за домашній порогъ, возвратился къ четыремъ мирнымъ стѣнамъ, между которыхъ невозмутимо сидятъ старики, помнишь ли, съ какою досадой ты смотрѣлъ на ихъ спокойствіе и миръ? Какъ недвижно-далеко отъ буйной молодости кажется это поколѣніе, предшествовавшее тебѣ на пути страстей, поколѣніе твоихъ родителей (иногда, по лѣтамъ, не слишкомъ много отъ тебя разное)! Въ немъ спокойствіе классическаго вѣка, античное, подобно статуямъ Грековъ. Какъ странно противорѣчатъ твоему лихорадочному раздраженію: это мирное однообразіе колеи, въ которое погрузились они, этѣ прежнія жизни,-- занятія, которыхъ достаточно для ихъ счастія, занятія у камина, въ креслѣ и углѣ, каждымъ присвоенныхъ! И они даютъ тебѣ мѣсто, привѣтствуютъ тебя, и принимаются опять за прерванныя занятія, какъ будто бы не случилось ничего! Ничего не случилось! А въ сердцѣ твоемъ, между тѣмъ, быть можетъ, земля соскочила съ оси и стихіи объявили другъ другу войну.... И вы садитесь, задавленные невозмутимымъ счастіемъ, котораго уже не можете раздѣлять, безсознательно смѣетесь, смотрите въ огонь; и можно отвѣчать десять противъ одного, что вы не скажете ни слова, покуда не придетъ время сна: тогда вы берете свѣчу и тащитесь грустные въ одинокую горницу.
Если, среди зимы, три пассажира дилижанса сидятъ въ немъ тепло и спокойно, и четвертый, покрытый снѣгомъ и обмерзшій, слѣзаетъ съ наружнаго мѣста и внезапно помѣщается между нихъ, они начинаютъ тѣсниться, оправляютъ воротники шинелей, подвигаютъ подушки, лежащіе подъ ногами, и обнаруживаютъ неудовольствіе отъ потери теплорода: новый гость, значить, произвелъ впечатлѣніе. Будь же въ вашемъ сердцѣ всѣ снѣга горъ Грампіанскихъ, вы войдете незамѣченные: не наступите только на ноги кому-нибудь, никто и не подумаетъ о васъ,-- ничто не тронется съ мѣста и на инчь!
Я не смыкалъ глазъ и даже не ложился въ ночь, послѣдовавшую за прощаніемъ съ Фанни Тривеніонъ: утромъ, едва встало солнце, я вышелъ, куда? самъ не знаю. Остались лишь смутно въ воспоминаніи: длинныя, сѣрыя, пустыя улицы; рѣка, которая въ мрачномъ молчаніи текла далеко, далеко, въ какую-то невидимую вѣчность; деревья, зелень, веселыя голоса дѣтей. Я вѣроятно прошелъ съ одного конца великаго Вавилона на другой, но память моя прояснилась только, когда, уже послѣ полудня, я постучался у дверей отцовскаго дома, и, съ трудомъ поднявшись на лѣстницу, очутился въ гостинной, обыкновенномъ мѣстѣ сборища небольшаго семейства. Съ тѣхъ поръ, какъ мы жили въ Лондонѣ, у отца не было особенной комнаты для занятій: онъ устроилъ себѣ "уголъ," уголъ на столько просторный, что въ немъ вмѣщались два стола, этажерка, и нѣсколько стульевъ заваленныхъ книгами. На противоположной сторонѣ этого объемистаго угла сидѣлъ дядя, почти совершенно оправившійся, и записывалъ что-то такое въ маленькую, красную счетную книжку: вы знаете, что дядя Роландъ, въ своихъ издержкахъ, былъ человѣкъ самый методичный.
Лицо моего отца было веселѣе обыкновеннаго, ибо передъ нимъ лежалъ первый оттискъ его перваго творенія, его единственнаго творенія, Большой Книги! Она, таки нашла себѣ издателя. А спросите у любаго автора, что значитъ первый оттискъ перваго творенія? Матери моей не было: она, безъ сомнѣнія, съ вѣрною миссисъ Примминсъ, отправилась въ лавки или на рынокъ. Такъ какъ оба брата были заняты, естественно, что появленіе мое не произвело того впечатлѣнія, какое произвела бы бомба, пѣвецъ, ударъ грома или послѣдняя новость сезона, или всякая иная вещь, производившая шумъ въ бывалое время. Ибо что производитъ впечатлѣніе, что надѣлаетъ шума теперь? Теперь, когда удивительнѣе всѣхъ вещей наша привычка къ вещамъ удивительнымъ?
Дядя кивнулъ мнѣ головой, и что-то проворчалъ; отецъ....
-- Отодвинулъ книги,-- да вы ужь сказали намъ это.--
Сэръ, вы крайне ошибаетесь: онъ не тогда отодвинулъ книги, ибо тогда онъ былъ занятъ не ими, а пробнымъ оттискомъ. Онъ улыбнулся, многозначительно показалъ на него (на оттискъ), какъ бы желая сказать: "чего ты теперь можешь ожидать, Пизистратъ! Мой новорожденный-то, и еще не во всей формѣ!"
Я поставилъ стулъ между ними, взглянулъ на одного, потомъ на другаго, и -- да проститъ мнѣ небо!-- почувствовалъ возмутительное, неблагодарное зло на обоихъ: глубока, видно, была горечь моего расположенія, что пролилась она въ эту сторону. Юношеское горе -- ужасный эгоистъ, и это правда. Я всталъ и подошелъ къ окну: оно было открыто; снаружи висѣла клѣтка съ канарейкой Миссисъ Примминсъ. Лондонскій воздухъ пришелся по ней и она весело пѣла. Увидавъ меня противъ клѣтки, стоявшимъ съ мрачнымъ видомъ и внимательно на нее смотрѣвшимъ, канарейка остановилась и свѣсила голову на сторону, подозрительно глядя на меня, какъ бы изъ подлобья. Но замѣтивъ, что я не замышляю дурнаго, она, робко и вопросительно, стала пускать отрывистыя ноты, по временамъ прерывая ихъ молчаніемъ; наконецъ, такъ какъ я не дѣлалъ возраженіи, она, очевидно, сочла себя разрѣшившею недоумѣніе, ибо постепенно перешла къ такимъ сладкимъ и серебрянымъ аккордамъ, что я понялъ, что ей хотѣлось утѣшить меня, меня, ея стараго друга, котораго неосновательно подозрѣвала она. Никогда никакая музыка не трогала меня такъ глубоко, какъ ея длинные, жалобные переливы. Замолчавъ, птичка сѣла на рѣшетку клѣтки, и внимательно смотрѣла на меня своими свѣтлыми, понятливыми глазами. Я чувствовалъ слезы на моихъ глазахъ, отвернулся и остановился по серединѣ комнаты, не рѣшаясь, что дѣлать, куда итти. Отецъ, кончивъ занятіе сочиненіемъ, погрузился въ свои фоліанты. Роландъ закрылъ свою счетную книжку, спряталъ ее въ карманъ, тщательно обтеръ перо и смотрѣлъ на меня изъ подъ своихъ густыхъ, задумчивыхъ бровей.
-- Да бросьте вы эти проклятыя книги, братъ Остинъ! Посмотрите, что у него на лицѣ такое! Ну-ка, разрѣшите это, если умѣете!