ГЛАВА II.
И отецъ отодвинулъ книги, и поспѣшно всталъ. Онъ снялъ очки, тихо потеръ ихъ, но не сказалъ ни слова, а дядя, поглядѣвъ на него съ минуту, какъ бы пораженный его молчаніемъ, воскликнулъ:
-- О, понимаю! онъ попался въ какую-нибудь глупую продѣлку, а вы сердитесь! Не хорошо! молодой крови нужно теченіе, Остинъ: нужно. Я за это не сержусь: другое дѣло когда.... подите сюда, Систи! Говорятъ вамъ, подите сюда!
Отецъ тихо отвелъ руку капитана и, подойдя ко мнѣ, открылъ мнѣ свои объятія. Мигъ спустя, я рыдалъ у него на груди.
-- Что это значитъ?-- воскликнулъ капитанъ Роландъ:-- неужели никто этого не скажетъ мнѣ? Денегъ что-ли, денегъ, вѣрно, надо этому повѣсѣ! Ксчастію, есть дядя, у котораго ихъ болѣе, нежели нужно ему. Сколько? пятьдесятъ? сто, двѣсти? Почемъ-же мнѣ знать, если вы не скажете?
-- Полноте, братъ! вашими деньгами тутъ ничего не поправишь. Бѣдный Систи! Что, отгадалъ я? Отгадалъ я намедни, когда....
-- Отгадали, сэръ, отгадали! Мнѣ было такъ грустно. Но теперь легче: я могу сказать вамъ все.
Дядя тихо пошелъ къ двери: утонченное чувство деликатности навело его на мысль, что онъ могъ быть лишнимъ въ откровенной бесѣдѣ между сыномъ и отцемъ.
-- Нѣтъ, дядюшка,-- сказалъ я, удерживая его за руку,-- постойте: вы тоже можете посовѣтовать мнѣ, поддержать меня. Я до сихъ поръ былъ вѣренъ чести: помогите мнѣ не измѣнить ей!
При звукѣ слова: честь, капитанъ молча остановился и приподнялъ голову.
Тутъ я сказалъ все, сначала довольно безсвязно, потомъ, по немногу, яснѣе и полнѣе. Теперь я знаю, что влюбленные не имѣютъ обычая ввѣряться отцамъ и дядямъ. Научаясь изъ зеркаловъ жизни, театральныхъ пьесъ и повѣстей, они выбираютъ лучше: слугъ и горничныхъ или друзей, съ которыми сошлись на улицѣ, какъ я съ бѣднымъ Франсисомъ Вивіеномъ; имъ раскрываютъ они сердечныя треволненія. Для отцовъ и дядей они нѣмы, непроникаемы, застегнуты до подбородка. Какстоны были самое эксентрическое семейство, и не дѣлали никогда ничего, какъ другіе. Когда я кончилъ, я поднялъ глаза и жалобно спросилъ:
-- Ну, теперь скажите мнѣ, есть надежда? или никакой?
-- Отчего не быть?-- поспѣшно отвѣчалъ капитанъ. Де-Какстоны такая же фамилія, какъ Тривеніоны; что до васъ лично, я думаю, что молодая леди можетъ выбрать гораздо хуже, для своего собственнаго счастія.
Я пожалъ дядину руку и со страхомъ повернулся къ отцу, ибо зналъ, что, не смотря на его привычку къ уединенію, онъ такъ здраво судилъ о всѣхъ свѣтскихъ отношеніяхъ, какъ немногіе,-- если нужно было ему для другаго взглянуть на нихъ вблизи. Странная вещь: какую глубокую мудрость оказываютъ ученые и поэты въ чужихъ дѣлахъ, и какъ рѣдко употребляютъ ее въ своихъ! И почему все это такъ на свѣтѣ? Я взглянулъ на отца, и надежда, возбужденная во мнѣ Роландомъ, быстро разсѣялась.
-- Братъ,-- сказалъ отецъ тихо и качая головой,-- свѣтъ, который предписываетъ законы тѣмъ, кто живетъ въ немъ, не даритъ большимъ вниманіемъ родословную, когда не связано съ ней права на владѣнія.
-- Тривеніонъ былъ не богаче Пизистрата, когда женился на Эллиноръ,-- отвѣчалъ дядя.
-- Правда, но леди Эллиноръ была тогда не наслѣдница, и отецъ ея смотрѣлъ на эти вещи, какъ ни одинъ, можетъ быть, перъ въ цѣлой Англіи. Самъ Тривеніонъ, я думаю, не имѣетъ предразсудковъ на счетъ сословія, но онъ строгъ въ практическомъ смыслѣ. Онъ кичится тѣмъ, что человѣкъ практическій. Безразсудно было бы говорить съ нимъ о любви, объ увлеченіяхъ юности. Въ сынѣ Огюстена Какстонъ, живущаго процентами съ какихъ-нибудь 16 или 10 т. ф., онъ увидѣлъ бы такую партію, которую не похвалилъ-бы ни одинъ благоразумный человѣкъ въ его положеніи. Ну, а леди Эллиноръ....
-- Она много еще должна намъ, Остинъ!-- воскликнулъ Роландъ, насупившись.
-- Леди Эллиноръ та женщина, которая -- знай мы ее лучше прежде -- и обѣщала быть честолюбивой, блестящей, свѣтской. Неправда ли, Пизистратъ?
Я не отвѣчалъ ничего. Я слишкомъ много чувствовалъ.-- А дѣвушка-то любитъ васъ?-- ну да это ясно, что любятъ!-- замѣтилъ Роландъ,-- Судьба, судьба! злополучно это семейство для насъ! Впрочемъ, это ваша вина, Остинъ! Зачѣмъ было пускать его туда?
-- Сынъ мои теперь не ребенокъ,-- сердцемъ, по крайней-мѣрѣ, если не лѣтами: гдѣ жь мнѣ оберечь его отъ опасностей и искушенья? Нашли же онъ меня, братъ, въ нашихъ развалинахъ!-- тихо отвѣчалъ отецъ.
Длдя прошелъ раза три по комнатѣ, остановился, скрестилъ руки и рѣшилъ:
-- Да, если дѣвушка васъ любитъ, недоумѣніе вдвойнѣ понятно: нельзя пользоваться ея расположеніемъ. Вы хорошо сдѣлали, что оставили ихъ домъ, искушеніе было бы непосильно.
-- Но что мнѣ сказать Тривеніону?-- спросилъ я робко -- какую исторію я выдумаю? Сколько беззаботенъ онъ, покуда вѣритъ человѣку, столько проницателенъ, когда начинаетъ подозрѣвать: онъ пойметъ, онъ увидитъ насквозь всѣ мои хитрости и... и....
-- Это просто и прямо, какъ пика,-- коротко возразилъ дядя -- тутъ никакихъ хитростей не нужно: -- "Я долженъ разстаться съ вами, мистеръ Тривеніонъ" -- "Почему?" -- "Не спрашивайте." -- Онъ настаиваетъ.-- "Если такъ, сэръ, если вы непремѣнно хотите знать почему,-- я люблю вашу дочь. У меня нѣтъ ничего, она богатая наслѣдница. Вы этой любви сочувствовать не можете, я и оставляю васъ!" -- Вотъ какъ долженъ поступить Англійскій джентельменъ, а, Остинъ?
-- Вы всегда правы, когда говорятъ ваши инстинкты, Роландъ!-- отвѣчалъ отецъ.-- Скажешь ты это, Пизистратъ, или мнѣ сказать за тебя?
-- Пусть скажетъ самъ!-- сказалъ Роландъ,-- пусть самъ судитъ объ отвѣтѣ. Онъ молодъ, смышленъ, пусть дѣйствуетъ въ свѣтѣ своимъ лицомъ. А Тривеніонъ пусть отвѣчаетъ. Пожавъ лавры, умѣйте покорить даму, какъ древніе рыцари. Во всякомъ случаѣ, помните, что услышите недоброе.
-- Я пойду -- сказалъ я твердо.
Я взялъ шляпу и вышелъ. Между тамъ какъ я выкодилъ на лѣстницу, я услышалъ легкіе шаги, спускавшіеся съ верхней лѣстницы, и маленькая ручка схватила мою. Я живо обернулся и встрѣтилъ полные, темные, мрачно-тихіе глаза Бланшь.
-- Не уходите, Систи,-- сказала она ласково.-- Я ждала васъ, я слышала вашъ голосъ, но боялась войти и помѣшать.
-- Для чего-жь вы меня ждали, Бланшь?
-- Для чего? Такъ, чтобъ васъ видѣть. У васъ глаза красны. О, братецъ!-- И, прежде нежели замѣтилъ я ея дѣтскій порывъ, она прыгнула мнѣ на шею и цѣловала меня. Бланшь была не похожа на большую часть дѣтей, и была скупа на ласки: стало быть она цѣловала меня отъ глубины своего ребяческаго сердца. Я отплатилъ ей тамъ-же, не сказавъ ни слова, спустился скоро по лѣстницѣ и выбѣжалъ на улицу. Не далеко отошелъ я, когда услышалъ голосъ отца: онъ нагналъ меня, взялъ меня подъ руку и сказалъ:
-- Развѣ не двое насъ страдальцевъ? Пойдемъ вмѣстѣ!
Я пожалъ его руку, и мы пошли, молча. Когда мы поравнялись съ домомъ Тривеніона, я, нерѣшительно, спросилъ:,
-- Не лучше-ли, сэръ, войти мнѣ одному. Если должно быть объясненіе между Тривеніономъ и мной, не покажется-ли ваше присутствіе или просьбой къ нему, которая унизитъ обоихъ насъ, или сомнѣніемъ во мнѣ, которое....
-- Разумѣется, ты войдешь одинъ: я подожду....
-- Не на улицѣ-же, батюшка!-- воскликнулъ я, невыразимо тронутый.
Все это было такъ противно привычкамъ моего отца, что меня уже мучило раскаяніе въ томъ, что я вмѣшалъ юношескія мои треволненія въ тихое достоинство его безоблачной жизни.
-- Сынъ мой, ты не знаешь, какъ я тебя люблю. Я самъ узналъ это недавно. Посмотри, я весь живу въ тебѣ, моемъ первенцѣ, не въ моемъ другомъ сынѣ, Большой Кингѣ. Надо-же и мнѣ дѣйствовать по моему разумѣнію: войди-же; вотъ дверь? Развѣ не эта?
Я пожалъ руку отца и почувствовалъ тогда, что покуда эта рука будетъ отвѣчать на мое пожатіе, даже потеря Фанни Тривеніонъ не сдѣлаетъ для меня изъ свѣта пустыню. Сколько у насъ впереди въ жизни, покуда есть у насъ родители! Какъ многаго еще можемъ мы домогаться и надѣяться! Какой поводъ побѣждать наше горе въ томъ, чтобы они не горевали съ нами!