ГЛАВА III.
Я вошелъ въ кабинетъ Тривеніона. Въ этотъ часъ онъ рѣдко бывалъ дома, но я объ этомъ не подумалъ, и безъ малѣйшаго удивленія увидѣлъ, что онъ, противъ привычки, сидитъ въ своемъ креслѣ и читаетъ одного изъ своихъ любимыхъ классиковъ, вмѣсто того чтобъ быть въ одномъ изъ комитетовъ Нижней-Палаты.
-- Хорошъ мальчикъ!-- сказалъ онъ, взглянувъ на меня,-- оставляетъ меня на все утро, и Богъ знаетъ отчего. А комитетъ мой отложенъ, ораторъ боленъ: больнымъ лучше бы не ходить въ Нижнюю-Палату. Вотъ я и сижу, да любуюсь на Проперція, а Парръ правъ: у него нѣтъ щегольства Тибуллова. Да фу, чортъ возьми, что съ вами дѣлается? Что-жь вы не садитесь? Гм! Вы что-то заняты какъ будто чѣмъ-нибудь? Вамъ надо сказать что-нибудь мнѣ: говорите!
И, положивъ Проперція, Тривеніонъ перемѣнилъ острое выраженіе своего лица на внимательное и серьёзное.
-- Любезный мистеръ Тривеніонъ -- сказалъ я, какъ умѣлъ тверже; -- вы всегда были добры ко мнѣ, и, внѣ моего семейства, нѣтъ человѣка, кого бы я любилъ и уважалъ больше васъ.
Тривеніонъ. Гм! Что это все значитъ? (понижая голосъ) обмануть что-ли хотятъ меня?
Пизистратъ. Не считайте-же меня неблагодарнымъ, когда я скажу, что пришелъ къ вамъ съ тѣмъ, чтобы оставить мою должность при васъ, разстаться съ домомъ, гдѣ я былъ такъ счастливъ.
Тривепіопъ. Оставить домъ! Ба! я завалилъ васъ работой. Впередъ я буду снисходительнѣе. Вы должны простить политико-эконому: свойство нашей братьи -- смотрѣть на людей, какъ на машинъ.
Пазистратъ (слегка улыбаясь). О нѣтъ, не то! Мнѣ жаловаться не на что! Не къ чему желать перемѣны въ чемъ-бы то ни было, если бы я могъ остаться.
Тривеніонъ (всматриваясь въ меня задумчиво). А отецъ вашъ согласенъ, чтобы вы меня оставили такимъ образомъ?
Пизистратъ. Вполнѣ.
Тривеніонъ (подумавъ съ минуту). Я вижу, ему хочется послать васъ въ Университетъ, сдѣлать изъ васъ такого-же книжника, какъ самъ онъ. Напрасно: этого не будетъ никогда, вы никогда не сдѣлаетесь въ строгомъ смыслѣ ученымъ; это не въ вашей природѣ. Молодой человѣкъ, я, хоть и кажусь безпечнымъ, умѣю угадывать характеры, когда захочу, и очень скоро. Вы дурно дѣлаете, что оставляете меня: вырождены для свѣта, для дѣятельнаго участія въ его жизни; я могу открыть вамъ славную каррьеру. Я хочу этого! Леди Эллиноръ тоже хочетъ этого, она этого требуетъ, столько же для вашего отца, сколько для васъ самихъ. Я никогда не просилъ никакого одолженія у министровъ, не буду просить. Но (въ это время Тривеніонъ быстро всталъ и, съ выраженіемъ откровенности и рѣзкимъ жестомъ рукою, прибавилъ) -- но самъ министръ можетъ располагать своимъ покровительствомъ, какъ ему угодно. Смотри же, это до сихъ поръ тайна, и я ввѣряю ее вамъ. Но, не кончится годъ -- и я буду въ кабинетѣ. Останьтесь при мнѣ, я отвѣчаю вамъ за блестящее будущее: три мѣсяца тому я не сказалъ бы этого. Мало по малу я открою вамъ Парламентъ: теперь еще рано; покуда работаніе. А теперь, садитесь и пишите мои письма: мы ужасно запустили дѣло!
-- Добрый, добрый мистеръ Тривеніонъ!-- сказалъ я, до того тронутый, что едва могъ говорить, и взялъ его руку, которую крѣпко сжалъ: -- я не смѣю благодарить юсъ, не могу! Вы не знаете моего сердца: тутъ не честолюбіе. Нѣтъ! О, если бъ можно было мнѣ навсегда остаться на тѣхъ же условіяхъ, здѣсь, здѣсь (я грустно смотрѣлъ на то мѣсто, гдѣ наканунѣ вечеромъ, стояла Фанни).... Но это не возможно! Еслибы вы знали все, вы первые предложили бы мнѣ оставить васъ.
-- Вы надѣлали долговъ?-- сказалъ свѣтскій человѣкъ холодно.-- Это дурно, очень дурно, но....
-- Нѣтъ, сэръ, нѣтъ: хуже!
-- Хуже врядъ-ли можетъ быть, молодой человѣкъ, да, едва-ли! Впрочемъ, дѣлайте какъ хотите: вы хотите оставить меня и не хотите сказать, отчего. Прощайте. Чего-жь вы ждете? Дайте мнѣ вашу руку, и ступайте.
-- Такъ я не оставлю васъ ни за что: я.... я.... сэръ, вы должны узнать истину. Я на столько безуменъ и безразсуденъ, что не умѣлъ смотрѣть на миссъ Тривеніонъ, и, въ то же время, забыть, что я бѣденъ, и....
-- А!-- прервалъ Тривеніонъ, тихо и поблѣднѣвъ: -- это, въ самомъ дѣлѣ, несчастіе! А я-то, говорилъ, что понимаю характеры. Правда, правда: всѣ мы хваленые практическіе люди -- сумасшедшіе, сумасшедшіе. И вы ухаживали за моей дочерью?
-- Сэръ, М. Тривеніонъ! нѣтъ, никогда, никогда не былъ я такъ низокъ! Въ вашемъ домѣ, пользуясь вашимъ довѣріемъ.... какъ вы могли это подумать? Можетъ быть, я осмѣлился любить, можетъ быть понялъ, что не безчувственъ къ искушенію, для меня слишкомъ сильному. Но, сказать это вашей дочери, требовать любви отъ нее -- я скорѣе взломилъ бы вашу конторку! Я откровенно признаюсь вамъ въ моемъ безумствѣ: это -- безумство, не низость!
Тривеніонъ быстро подошелъ ко мнѣ -- я прислонился къ полкѣ съ книгами -- схватилъ мою руку съ сердечной лаской и сказалъ:
-- Простите меня! Вы поступили, какъ сынъ вашего отца! Я завидую ему въ такомъ сынѣ! Теперь, выслушайте меня: я не могу отдать вамъ моей дочери....
-- Повѣрьте, сэръ, я никогда....
-- Постойте, выслушайте! Я не могу за васъ отдать мою дочь. Я ничего не говорю о неравенствѣ: всѣ джентельмены равны; если же и нѣтъ, то всякое притязаніе на преимущество, въ такомъ случаѣ, было бы крайне неумѣстно въ человѣкъ, который самъ обязанъ своимъ состояніемъ женѣ. Теперь у меня твердое мѣсто въ свѣтѣ, и снискалъ я его не однимъ состояніемъ, но трудомъ цѣлой жизни: я подавилъ половину моей натуры,-- избилъ, обтесалъ и погнулъ все, что было славою и радостью мой юности, для того чтобы сдѣлаться Англійскимъ государственнымъ вѣкомъ! Это положеніе постепенно выразилось своимъ естественнымъ результатомъ, властью. Я говорю вамъ, что я скоро буду играть важную роль въ администраціи: я надѣюсь оказать большія услуги Англіи, ибо мы, Англійскіе политики, что ни говорятъ о насъ толпа и журналы, не себялюбивые искатели мѣстъ. Десять лѣтъ тому назадъ я отказался отъ того самаго мѣста, котораго жду теперь. Мы вѣримъ въ наше мнѣніе и кланяемся власти, которая можетъ привести его въ исполненіе. Въ этомъ кабинетѣ у меня будутъ враги. О, не думайте, чтобы мы оставляли зависть позади себя, у дверей Даунингъ-стритъ! Я буду однимъ изъ меньшинства. Я очень хорошо знаю, что должно случиться: подобно всѣмъ людямъ съ властью, мнѣ надо искать опоры въ головахъ и рукахъ, помимо моихъ собственныхъ. Дочь моя породнитъ меня съ домомъ Англіи, наиболѣе мнѣ нужнымъ. Жизнь моя распадется до основанія, какъ карточный домикъ ребенка, если расточу я -- не говорю на васъ -- на людей съ состояніемъ вдесятеро, большимъ вашего, средства къ силѣ, которыя къ моимъ услугамъ въ рукѣ Фанни Тривеніонъ. Объ этомъ я ужъ думалъ, а мать ужъ хлопотала: эти домашнія дѣла входятъ въ число надеждъ мужчины, но принадлежатъ къ политикѣ женщины. Довольно объ насъ.-- Что до васъ, мой добрый, благородный, искренній другъ, что до васъ, будь я не отецъ Фанни, а вашъ ближайшій родственникъ, и было бы также легко получить Фанни, какъ пожелать этого, не смотря на ея княжеское приданое (оно, точно, княжеское),-- вамъ я бы сказалъ: бѣгите отъ бремени на сердце, на дарованіе, на энергію, на гордость, на умъ,-- отъ бремени, котораго не вынесетъ и одинъ человѣкъ изъ десяти тысячъ; бѣгите отъ проклятія быть чѣмъ нибудь обязаннымъ женщинѣ: это противно всякому естественному положенію, это -- пощечина всему, что есть въ насъ человѣческаго! Вы не знаете, что это такое: я знаю! Состояніе моей жены пришло лишь послѣ женитьбы: это еще хорошо; это спасло меня много отъ славы искателя богатства. Но я увѣряю васъ честью, что, если бъ этого состоянія не было, я былъ бы болѣе гордымъ, великимъ и счастливымъ человѣкомъ, нежели былъ или могу быть когда-нибудь; при всѣхъ его выгодахъ, оно для меня, какъ жерновъ на шеѣ. И, однако, Эллиноръ никогда не промолвилась ни однимъ словомъ, которое бы задѣло мое самолюбіе. Была ли бы дочь ея также осторожна? Какъ ни много люблю я Фанни, но сомнѣваюсь, чтобъ было въ ней возвышенное сердце ея матери. Вы смотрите недовѣрчиво: естественно! О, вы думаете, я пожертвую счастіемъ моего ребенка честолюбію политика. Безуміе юности! Фанни была бы несчастна съ вами. Теперь, конечно, она бы этого не подумала, а лѣтъ черезъ пять! Фанни будетъ удивительная герцогиня, графиня, важная леди, но не жена она человѣку, который былъ бы обязанъ ей всѣмъ; нѣтъ, нѣтъ.... не мечтайте объ этомъ! Я не понесу на жертву ея счастія, вѣрьте этому! Я говорю просто, какъ мужчина съ мужчиной, какъ человѣкъ пожившій, съ человѣкомъ, только что вступающимъ въ жизнь, во всякомъ случаѣ какъ не-ребенокъ съ не-ребенкомъ. Вы что скажете?
-- Я подумаю обо всемъ, что вы мнѣ сказали. Я знаю, что вы говорили со мной великодушно, какъ бы отецъ: теперь позвольте мнѣ идти, и да сохранитъ Богъ и васъ и всѣхъ вашихъ.
-- Идите, желаю вамъ того же, идите! Я не оскорблю васъ предложеніями услугъ, но помните, что вы всегда имѣете право требовать ихъ отъ меня, во всякое время, въ какомъ бы ни было случаѣ. Постойте! захватите съ собой утѣшеніе, грустное теперь, большое въ будущемъ. Въ положеніи, которое должно бъ было возбудить гнѣвъ, презрѣніе, сожалѣніе, вы заставили человѣка съ сухимъ сердцемъ уважать васъ и удивляться вамъ. Вы, еще мальчикъ, заставили меня, съ моими сѣдыми волосами, измѣнить къ лучшему мое мнѣніе о цѣломъ свѣтѣ. Скажите это вашему отцу!....
Я заперъ дверь и вышелъ тихо, тихо. Когда я вошелъ въ залу, Фанни неожиданно отворила дверь изъ столовой, и, казалось, и взглядомъ и жестомъ, звала меня войти туда. Лицо ея было очень блѣдно, и на тяжелыхъ вѣкахъ были слѣды слезъ.
Я остановился на, мгновенье, сердце мое сильно билось. Пробормотавъ что-то невнятно, я низко поклонился и поспѣшилъ къ двери.
Мнѣ показалось, впрочемъ, быть можетъ, слухъ обманулъ меня, что было произнесено мое имя; къ несчастію, рослый швейцаръ приподнялся съ своего кожанаго кресла, и, положивъ свою газету, уже отворилъ дверь на подъѣздъ. Я подошелъ къ отцу.
-- Все кончено,-- сказалъ я съ рѣшительной улыбкой.-- Теперь, добрый батюшка, теперь-то чувствую я, какъ долженъ я благодарить васъ за все, чему ваши уроки, ваша жизнь научили меня; повѣрьте, я не несчастливъ.