ГЛАВА III.
Бланшь присоединилась ко мнѣ, если не въ дѣятельныхъ набѣгахъ по околодку и знакомствѣ съ фермерами, по крайней мѣрѣ, въ моихъ домашнихъ досугахъ. Въ ней есть какая-то безмолвная прелесть, которую трудно опредѣлить, и которая по видимому происходитъ изъ прирожденнаго сочувствія къ вкусамъ и прихотямъ тѣхъ, кого она любитъ. Когда вы веселы, въ ея серебристомъ смѣхѣ есть что-то такое, что вы готовы принять за самую веселость; когда вы скучны и забиваетесь въ уголъ, прячете голову въ руки и задумываетесь понемногу, именно въ ту минуту, когда вы намечтались до-сыта, и сердцу нужно что-нибудь такое, что бы освѣжило его и подкрѣпило, вы чувствуете у себя на шеѣ двѣ невинныхъ ручки, смотрите: надъ вами кроткіе глазки Бланшь, полные нѣжнаго состраданія; она имѣетъ тактъ никогда не спрашивать; она хочетъ грустить съ вашею грустью,-- больше ей не нужно ничего. Странный ребенокъ! Она безстрашна, и все-таки любитъ тѣ вещи, которыя внушаютъ страхъ дѣтямъ, всѣ эти сказки о феяхъ, духахъ и привидѣніяхъ, которыя нескончаемо выбрасываетъ изъ своей памяти миссиссъ Примминсъ, подобно тому какъ фокусникъ бросаетъ изъ шляпы одинъ горячій блинъ за другимъ. При всемъ этомъ Бланшь такъ увѣрена въ своей собственной невинности, что этѣ сказки никогда не смущаютъ ея сновъ въ ея одинокой маленькой горенкѣ, полной мрачныхъ угловъ, и не смотря на то, что вѣтры воютъ надъ развалинами, а окна башни хрипло шумятъ. Она бы не побоялась пройдти въ темнотѣ черезъ эту залу, населенную духами, или черезъ кладбище, на которомъ,
"При трепетномъ свѣтѣ луны",
такъ страшно смотрятъ могильные камни, и тѣнь изъ лежитъ на зелени. Когда брови Роланда надвинуты и губы его выражаютъ глубокую грусть, будьте увѣрены, что Бланшь лежитъ у его ногъ, ожидая мгновенія, когда онъ тяжело, вздохнетъ, и она знаетъ, что вызоветъ улыбку, если вспрыгнетъ къ нему на колѣни. Прекрасно слѣдить за нею, когда она взбирается по изломаннымъ ступенькамъ башни или остановится въ углубленіи стараго окна. Вы дивитесь тогда, какія мысли неопредѣленнаго страха и торжественнаго удовольствія работаютъ подъ этимъ тихимъ, спокойнымъ челомъ. Она чрезвычайно быстро понимаетъ все, чему ее учатъ, и уже истощила запасы знанія моей матери. Отецъ перерылъ всю свою библіотеку, ища книгъ, чтобы напитать или погасить ея жажду учиться, и обѣщалъ ей въ золотомъ времени неизвѣстнаго будущаго уроки французскаго и итальянскаго языка; обѣщаніе это было принято съ такой благодарностію, что можно подумать, что Бланшь принимаетъ Телемака и Novelle morali за игрушки и куклы. Пошли ей Богъ болѣе счастья съ французскимъ и итальянскимъ языкомъ, нежели Пизистрату съ его уроками въ греческомъ языкѣ отъ мистера Какстонъ! У ней есть ухо, о которомъ мать моя, недурной судья въ этомъ дѣлѣ, отзывается съ отличной стороны. Къ счастію, миляхъ въ десяти отъ насъ есть старый итальянецъ, который слыветъ за отличнаго музыкальнаго учителя и объѣзжаетъ сосѣдство два раза въ недѣлю. Я выучилъ ее рисовать; и она уже сдѣлала эскизъ съ натуры, который, кромѣ перспективы, не такъ дуренъ: въ самомъ дѣлѣ, у ней есть способность идеализировать, обѣщающая оригинальность: она умѣла къ ивѣ, свѣсившейся надъ рѣкой, прибавить вѣтку, которой недоставало ей; она умѣетъ смягчать слишкомъ рѣзкія черты. Боюсь я только, чтобы Бланшь не сдѣлалась слишкомъ мечтательна и задумчива. Бѣдный ребенокъ,-- ей не съ кѣмъ играть. По этому я озаботился найдти ей собаку рѣзвую и молодую, которая вообще ненавидитъ сидячихъ занятій, чорную какъ смоль, съ ушами падающими до земли. Я назвалъ ее въ честь аддисонова Катона и во уваженіе ея курчавой шерсти и мавританскаго сложенія. Бланшь не смотритъ уже такою воздушною, когда скользитъ по развалинамъ, если Джуба несется возлѣ нея и, лая, вспугиваетъ птицъ.
Однажды я долго ходилъ взадъ и впередъ по залѣ, которая была пуста; видъ вооруженій и портретовъ, нѣмыхъ свидѣтелей дѣятельной и романической жизни ея старыхъ обитателей, какъ будто бы упрекавшихъ меня въ моей лѣни и неизвѣстности, посадилъ меня на одного изъ тѣхъ пегасовъ, на которыхъ юность поднимается въ поднебесье, избавляя на скалахъ дѣвъ, убивая горгонъ и чудовищъ,-- какъ вдругъ влетѣлъ, а за нимъ вошла Бланшь, держа въ рукѣ соломенную шляпку.
Бланшь. Я подумала, что вы здѣсь, Систи; можно мнѣ остаться?
Пизистратъ. За чѣмъ, душа моя! День такъ хорошъ, что, вмѣсто того, чтобъ сидѣть дома, лучше всего теперь бѣгать по полю съ Джуба.
Джуба. Бау -- ау!
Бланшь. А вы пойдете? Если Систи останется дома, Бланшь не хочетъ бѣгать за бабочками.
Пизистратъ (видя, что нить его мечтаній прервана, соглашается; на порогѣ Бланшь останавливается и смотритъ, какъ будто бы хочетъ сказать что-нибудь важное). Что такое, Бланшь? За чѣмъ вы завязываете узлы на лентѣ и пишете на полу какія-то непонятныя буквы этой маленькой ножкой?
Бланшь (таинственно). Я нашла новую горницу, Систи. Какъ вы думаете, можно намъ посмотрѣть ее съ вами?
Пизистратъ. Конечно; если не запретила вамъ этого какая-нибудь Синяя-Борода. Гдѣ она?
Бланшь. На верху, на лѣво.
Пизистратъ. Гдѣ эта дверь, куда спускаются двумя ступеньками, и которая всегда затворена.
Бланшь. Да. Сегодня она не затворена. Она немножко растворилась, и я только заглянула въ нее, но не хотѣла войдти, не спросивъ у васъ, можно-ли.
Пизистратъ. Это очень хорошо. Я не сомнѣваюсь, что тутъ жилище какого-нибудь духа, однакожь подъ покровительствомъ Джубы, я думаю, мы можемъ рѣшиться воидти.
Пизистратъ, Бланшь и Джуба поднимаются по лѣстницъ и исчезаютъ на лѣво, въ темномъ корридорѣ, въ сторону отъ жилыхъ комнатъ.
Мы подходимъ къ полукруглой двери, сдѣланной изъ дубовыхъ плотно-сбитыхъ досокъ, отворяемъ ее и видимъ лѣстницу винтомъ внизъ! эта комната надъ комнатой Роланда.
Насъ поразилъ запахъ сырости: комната, вѣроятно, была отворена для очищенія воздуха; вѣтеръ дуетъ въ открытыя окна и полѣно горитъ въ каминѣ. Въ цѣломъ -- здѣсь привлекательный, чарующій видъ, свойственный какому-нибудь издавна заброшенному чердаку, который, не знаю я и самъ почему, всегда такъ занимаетъ и уноситъ воображеніе молодости. Сколько сокровищъ подъ часъ лежитъ въ этихъ спокойныхъ сундукахъ и углахъ, которыми старшія поколѣнія пренебрегли, какъ бездѣлицами! Всѣ дѣти по природѣ антикваріи и любятъ рыться въ какой угодно старинѣ. Однако въ порядкѣ и точности вещей, расположенныхъ въ этой горницѣ, видѣнъ былъ намекъ на то, что изъ нея не хотѣли сдѣлать обыкновеннаго чердака: нигдѣ не было слѣда закоренѣлой старины и ржавчины, придающихъ какую-то таинственную занимательность вещамъ, оставленнымъ на разрушеніе.
Въ одномъ углу были наставлены ящики и походные сундуки, по видимому иностранные, съ буквами Р. Д. К., выбитыми мѣдными гвоздиками. Мы отошли отъ нихъ съ невольнымъ уваженіемъ и кликнули Джубу, который забрался за сундуки, преслѣдуя, вѣроятно, какую-нибудь воображаемую мышь. Въ другомъ углу было что-то такое, что я почелъ за колыбель, не англійскую, конечно: она была изъ дерева, похожаго на испанское розовое, съ небольшими колоннами по сторонамъ въ видѣ ограды. Я, можетъ-быть, и не призналъ бы въ этомъ колыбели, если бъ не было тутъ стеганаго одѣяльца и подушечекъ, указывавшихъ на назначеніе этой утвари. Надъ колыбелью были прислонены къ самой стѣнѣ разныя вещи, нѣкогда, быть можетъ, веселившія дѣтское сердце: сломанныя игрушки съ стертою краскою, маленькая сабля и труба, насколько разрозненныхъ книгъ, большею частію испанскихъ, по величинѣ и виду безъ сомнѣнія дѣтскихъ. Рядомъ съ этимъ, на полу, стояла картина, лицомъ къ стѣнѣ. Джуба, прогнавъ мышь, которую такъ упорно преслѣдовала его фантазія, выскочилъ и чуть не уронилъ картины, такъ что я долженъ былъ протянуть руки, чтобъ поддержать ее. Я поднялъ ее къ свѣту, и былъ удивленъ, увидѣвъ старый фамильный портретъ: то былъ джентельменъ въ шитомъ камзолѣ и фрезѣ, относившихся къ царствованію Елисаветы, человѣкъ благородной и бодрой наружности; въ уголкѣ былъ поблекшій гербъ и рядомъ надпись: "Гербертъ де-Какстонъ, Эск. ann. aetat. 35." На изнанкѣ полотна была надпись, сдѣланная рукою Роланда, моложе и тверже, нежели онъ писалъ теперь. Она состояла изъ слѣдующихъ словъ: "лучшій и храбрѣйшій изъ нашего рода. Онъ сражался съ Сиднеемъ на полѣ Цутфена; бился на кораблѣ Драка противъ испанской Армады. Если когда-нибудь у меня будетъ...." -- остальное, по видимому, было стерто.
Я отвернулся и почувствовалъ стыдъ раскаянія въ томъ, что такъ далеко довелъ мое любопытство, если можно назвать этимъ именемъ могучее участіе, которое завлекло меня. Я оглянулся на Бланшь: она отошла отъ меня къ двери и, закрывая глаза руками, плакала. Подходя къ ней, я увидѣлъ на стулѣ книгу, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ всѣхъ этихъ остатковъ дѣтства нѣкогда чистаго и безоблачнаго. По стариннымъ серебрянымъ застежкамъ я узналъ Библію Роланда. Мнѣ казалось, что я сдѣлалъ только что не святотатство. Я отвелъ Бланшь; мы неслышно спустились по лѣстницамъ, и уже очутившись на нашемъ любимомъ мѣстѣ, возвышенномъ пригоркѣ, гдѣ нѣкогда творилась феодальная расправа, рѣшился я отереть ея слезы поцѣлуемъ и спросить о ихъ причинѣ.
-- Бѣдный братецъ!-- сказала она, рыдая!-- это, вѣрно, все было его, и мы никогда, никогда не увидимъ его! А папенькина Библія, которую онъ читаетъ, когда очень, очень грустенъ! Я не довольно плакала, когда братъ мой умеръ. Я теперь лучше знаю, что такое смерть! Бѣдный папа, бѣдный папа!... Не умрите и вы, Систи.
Въ это утро не было охоты за бабочками, и долго не могъ я утѣшить Бланшь. Много, много дней еще носила она въ своемъ тихомъ взглядѣ слезы горя, и часто спрашивала меня съ вздохомъ:
-- Какъ вы думаете: не дурно-ли я сдѣлала, что позвала васъ туда?
Бѣдная маленькая Бланшь, истая дочь Еввы! она даже не хотѣла отдать мнѣ мою долю вины. Съ этого времени Бланшь, казалось, болѣе еще любила Роланда, и сравнительно, оставляла меня и все сидѣла съ нимъ, пока, бывало, не взглянетъ онъ на нее и скажетъ:
-- Дитя мое, ты блѣдна! поди побѣгай за бабочками!
Тогда она говорила ужь ему, а не мнѣ:
-- Пойдемте вмѣстѣ!
И тащила его на солнце, рукою, которая ни за что не хотѣла выпустить своей добычи.
Изъ всей родословной Роланда, этотъ Гербертъ де-Какстонъ былъ лучшій и самый храбрый! А онъ никогда не называлъ его мнѣ, никогда не выставляя никого въ сравненіе съ сомнительнымъ и миѳическимъ сэромъ Вилліамомъ. Теперь я вспомнилъ, что, однажды, разсматривая родословное дерево, я остановился на имени Герберта, единственнаго во всей родословной, и спросилъ: "кто это, дядюшка?-- а Poландъ что-то проворчалъ неслышно и отвернулся. Я вспомнилъ также, что въ комнатѣ Роланда былъ на стѣнѣ знакъ висѣвшей картины подобнаго размѣра. Она была снята оттуда передъ нашимъ первымъ пріѣздомъ, но чтобъ, оставить такой слѣдъ на стѣнѣ, должна была висѣть на одномъ мѣстѣ многіе годы: можетъ быть она была повѣшена Болтомъ, въ продолжительное отсутствіе Роланда. "Если когда-нибудь у меня будетъ".... Что значили эти слова? Увы! Не относились-ли онѣ къ сыну, потерянному навсегда, но, видимо, все еще не забытому?