ГЛАВА IV.
Дверь дома затворилась за Скиллемъ, обѣщавшимъ мнѣ завтракать со мною на слѣдующее утро, для того, чтобы мы могли сѣсть въ дилижансъ у нашихъ воротъ. Я остался одинъ и, сидя за столомъ, гдѣ мы ужинали, размышлялъ обо всемъ слышанномъ, когда вошелъ отецъ.
-- Пизистратъ,-- сказалъ онъ важно, оглянувъ комнату,-- твоя мать... предполагая худшее.... первая забота твоя по этому обезпечить ее чѣмъ-нибудь. Мы съ тобой мужчины: мы не можемъ нуждаться, пока есть у насъ здоровье духа и тѣла; но женщина.... и если что-нибудь случится со мной....
Губы отца дрожали въ то время, какъ онъ произносилъ эти отрывистыя слова.
-- Добрый, добрый батюшка!-- сказалъ я, съ трудомъ сдерживая слезы,-- всякое несчастіе, сами вы говорите, всегда кажется хуже издали. Невозможно, чтобы все ваше состояніе было тутъ запутано. Газета выходила не многія недѣли, и напечатана только первая часть вашего сочиненія. Кромѣ того, нѣкоторые другіе акціонеры вѣроятно заплотятъ свои доли. Повѣрьте мнѣ, я чувствую, что наша поѣздка будетъ имѣть успѣхъ. А бѣдную матушку, увѣряю васъ, оскорбляетъ не потеря состоянія -- объ этомъ она очень мало заботится,-- а потеря вашего довѣрія.
-- Моего довѣрія?
-- Да! повѣрьте ей всѣ ваши предчувствія, всѣ ваши надежды. Не дайте вашему нѣжному сожалѣнію исключить ее ни изъ одного угла вашего сердца.
-- Да, да, Остинъ, мой мужъ, моя радость, моя гордость, моя душа, мое все!-- вскрикнулъ тихій и дрожащій голосъ.
Матушка прокралась въ комнату, незамѣченная нами.
Отецъ посмотрѣлъ на насъ обоихъ, и слезы, стоявшія въ глазахъ, полились. Открывъ свои объятія, въ которыя его Китти кинулась съ восторгомъ, онъ поднялъ влажные глаза къ небу, и по движенію его губъ я видѣлъ, что онъ благодарилъ Бога.
Я вышелъ изъ комнаты. Я чувствовалъ, что двумъ сердцамъ нужно быть однимъ, биться и слиться безъ свидѣтелей. И съ этого часа я убѣжденъ, что Огюстинъ Какстонъ пріобрѣлъ философію болѣе твердую, нежели философія стоиковъ. Силы, которая уничтожаетъ горе, уже не было нужно, потому что горе ужь не чувствовалось.